На улице я оглянулся – проверить, не отстал ли Мигеру. Безликий обнаружился позади, с корзинкой в руке. Корзинка была предусмотрительно накрыта промасленной бумагой. Шагнув ближе, я потянул носом.
– Копчёный угорь?
– Да, господин.
– Акайо вручил?
– Его жена.
– Ты хотя бы поблагодарил?
– Да, господин.
Лицо каонай заменяла маска. А по голосу я не сумел определить: врёт он или говорит правду.
– Мы тут задержимся.
Мигеру кивнул. Над головой громыхнуло: так низко, словно туча задела крышу ближайшего дома.
– Будет дождь.
– Да, господин.
Я огляделся. Уже стемнело, на улице зажгли масляные фонари. Один, похожий на громадный рыбий пузырь, висел над лавкой Акайо. В его свете тени делались чёрными, резкими, неприятными. Ага, вон проход между двумя домами.
– Иди за мной.
Проход заканчивался тупиком. Это даже лучше. Крыши домов здесь сходились близко-близко, почти касаясь друг друга. Если ливанёт…
Тут-то и грянул ливень!
Мы с Мигеру прижались к заборам друг напротив друга, прячась от дождя под карнизами крыш. Зря я это затеял. Какой дурак в такую погоду из дому выйдет?
Разве что младший дознаватель Рэйден!
Надо было уходить. Но дождь припустил не на шутку. Настоящий водопад! Мне, глупому карпу, вовсе не улыбалось начинать долгий и мучительный путь против течения. Стану я драконом, не стану, а вымокну до нитки, это точно. С другой стороны, я и здесь вымокну. Потоки жидкой грязи обтекали мои сандалии. Не находя выхода из тупика, они превращались в одну здоровенную лужу. Долго так лить не может! Переждём, да. Утихнет – и сразу домой.
Акайо, небось, спать лёг. Я бы на его месте точно лёг.
Не знаю, как насчёт торговца, а в смысле ливня я оказался прав. Грохот небесного водопада поутих, блестящая стена распалась на отдельные струи. Барабаны моего небесного покровителя лениво перестукивались в вышине, стихали, удалялись. Ещё чуть-чуть подождём…
Подождём под дождём! А вот кому-то ждать стало невтерпёж.
Под фонарём объявилась парочка
– Открывай! А то хуже будет!
Выйдя из укрытия, я направился к наглой парочке. Руки я держал на рукоятках плетей. Безликий остался в тупике, лишь выдвинулся ближе к краю, чтоб лучше видеть. Это правильно: чем он мне поможет?
– Кто такие?!
Поганки обернулись ко мне.
– Зачем ломитесь к честным людям? Отвечайте!
– Пошёл отсюда, щенок!
– Убирайся, пока цел!
Кровь ударила мне в голову. Я рванул из-за пояса плети…
Хотел рвануть. Меня обхватили сзади, прижали руки к телу. Я дёрнулся, попытался отбиться локтем. И получил увесистый пинок под колено. Грубые руки вырвали, отобрали плети, отшвырнули в сторону, к тупику. В левом ухе ударил гонг. Нет, это ухо – гонг. А ударил кулак. Земля ушла из-под ног. Грязь. Холодная, липкая. На руках, на лице, под животом.
Рёбра взорвались острой болью. И ещё раз.
– Сопляк!
– Мальчишка!
– Торчащий гвоздь забивают!
– Aléjate de él, bastardos![50]
«Всякий самурай умеет сражаться двумя плетями, – говорил Ясухиро Кэзуо, когда ему надоедало браниться и хотелось внимания. – Хуже, лучше, не об этом речь. Каждый третий умеет сражаться рукоятями свёрнутых плетей, как палками. Каждый пятый умеет сражаться двумя настоящими палками. Каждый десятый – деревянным мечом. Каждый первый считает, что он умеет всё это и даже больше. Но мало кто умеет биться двумя деревянными мечами, большим и малым. И никто уже не умеет биться парой стальных мечей. Никто, ни одна живая душа на всей Чистой Земле. Ничто не наполняет мое сердце большей скорбью, чем это.»
И он декламировал одно из полузабытых стихотворений прошлого:
«Искусство боя парой стальных мечей, большим и малым, – говорил Ясухиро Кэзуо, когда бывал в дурном настроении, что случалось чаще, чем хотелось бы его ученикам, – утеряно. То, что сохранилось, недостоверно. То, что известно мне, скорее догадки и предположения. Теория без практики мертва. Лягушка в колодце не знает большого моря. Только бой насмерть способен подтвердить или опровергнуть мои суждения, но бой насмерть в моём положении исключён. Убить кого-то ударом „ласточкиного хвоста“, выяснить, что был прав, и унести это знание в ад? Оставить тело, познавшее истину, бездарности, погибшей от твоего меча? О, судьба! Я пла̀чу от смеха, выслушивая твои шутки!»
И он декламировал:
