— Так что сами видите, накануне похода без моего ведома и участия лейтенант Кормушенко все перевернул с ног на голову. Отнесся безответственно, материальную часть должным образом не подготовил. Ну а что было дальше — сказал командир корабля. Мне ничего не остается добавить. Разве только выразить сочувствие нашему парторгу товарищу Дубовику, его явно ввели в заблуждение...
Объяснение Таланова, вместе с тем, что говорилось в докладе Доронина, прозвучало вполне логично и убедительно. Начинали рассеиваться сомнения, казалось, что мичман Дубовик стал жертвой обмана либо налицо явно тенденциозное отношение к Таланову...
Максимов молча сидел за столом президиума и то привычке что-то рисовал на листе бумаги, делая вид, будто ничто другое его не занимает. Теперь он поднялся и обратил к Таланову свой взгляд:
— Позвольте вас спросить... Таланов насторожился.
— Я хочу услышать от вас, кто все-таки выявил и устранил неполадки?
Таланов повернулся к Максимову, не замечая всех остальных.
— Трудно сказать, товарищ адмирал. Коллективными усилиями... Там были Голубев, Кормушенко, я... Еще позвали Зобина.
— Может быть, товарищ Зобин и поможет нам внести ясность, — предложил Максимов.
Худой, тщедушный капитан третьего ранга нехотя поднялся, вышел вперед и неторопливо начал объяснять:
— Да, я был. вызван... К сожалению, мы все ничего не могли сделать без лейтенанта Кормушенко. Мне кажется, только он и знает по-настоящему эту технику. Во всяком случае, довольно быстро нашел причину аварии и все исправил своими руками.
— Ах вот как! — с удивленным видом произнес Максимов.
Таланов недовольно замотал головой:
— Не совсем точно, товарищ адмирал.
— Что ж, по-вашему, я врать буду?! — с досадой отозвался Зобин.
Объявили десятиминутный перерыв. Моряки по одному выходили на свежий воздух, курили, спорили. Никто к Таланову не подошел. Он удалился в глубину коридора и стоял там, прислонившись к окну.
Прошло смятение. Улеглись душевные страсти. Партийное собрание продолжалось.
Офицер Зобин, поначалу нехотя отвечавший на вопросы, казавшийся спокойным, даже безразличным, теперь снова поднял руку и настойчиво попросил разрешения сказать всего несколько слов.
— Для меня ясно, — произнес он, негодуя, — товарищ Таланов присвоил чужой труд, чужую славу. Такой поступок позорит честь старшего офицера и коммуниста...
Он хотел продолжить, но понял, что все с ним солидарны, и зашагал прочь.
Доронин снова взял слово и признался в том, что слишком доверял Таланову, был о нем более высокого мнения, после похода настаивал на награждении его ценным подарком, а вот — попал в такое незавидное положение.
Тут с места ему подали реплику:
— Не делай добра — не получишь зла!
Невзначай брошенная фраза вызвала у Доронина желание ответить.
— Нет, я с вами не согласен, — заявил он. — У нас одна семья, и при всей требовательности, продиктованной нашей строгой службой и нашим первейшим Долгом перед Родиной, мы вместе с тем должны Считать законом дружбу и по-хорошему, по-доброму относиться друг к другу.
— Правильно! — послышались голоса.
И Максимов присоединился, кивнул в знак согласия.
Таланов все это время сидел безучастно, скрестив руки на груди, не поднимая головы. И лишь услышав, что будет выступать Максимов, бросил взгляд вперед и напрягся. Все разом отступили от него, и виделись только седая голова, два острых глаза и крупная адмиральская звезда, отливавшая золотом на погонах.
— Сперва я дам справку, — сказал Максимов, вынул из кармана и развернул какую-то бумагу. — Мне сейчас принесли документ, который представит для вас некоторый интерес. Позвольте огласить...
И он начал читать акт, составленный бригадой специалистов, вызванных с завода. После похода они осмотрели, проверили аппаратуру в штурманской части и пришли к такому выводу: «Узел П-3 штурманского комплекса вышел из строя по причине несовершенства конструкции, а также дефектов, допущенных в процессе монтажа. Следует отметить работу инженерного состава подводной лодки, сумевшего в море выявить и своими силами устранить дефекты, обеспечив решение боевой задачи. В дальнейшем необходимо проверить узел П-3 в лабораторных условиях и принять меры к его дальнейшему конструктивному усовершенствованию...»
— Оно понятно, — просто, буднично рассуждал Максимов, точно он был не на трибуне, а сидел с Дорониным в каюте на диване. — На то и испытания боевой техники в море, плавании, чтобы выявить все конструктивные недостатки. И Москва не сразу строилась...
Он остановился, перевел дух...
— Меня интересует другая, совсем не техническая, я бы сказал, этическая сторона дела. Как мог товарищ Таланов представить себя героем дня? Почему не дрогнула рука, когда он получал именные часы от командующего флотом? Ведь мог же сказать: извините, мне не положено, это сделал мой подчиненный, ему и награда. Не-е-ет... Не таков Таланов!
Неожиданно для всех Максимов вдруг смягчился:
