— Как же иначе, я тоже, — отозвался Эван с легкой улыбкой на губах. — А я, полковник, должен вам сказать, что потерял нить ваших рассуждений. Я полагал, что ваш комментарий о профессионализме относился к моему замечанию о возможности просчета с арсеналами, набитыми оружием.
— Так и было. Видите ли, мистер Кендрик, я терпеливо пытался вам втолковать, что наш персонал, обслуживающий оружие, в своих действиях ограничен перечнем процедур, которые исключают просчет. Фактически мы работаем без сбоев.
— Мы — может быть, — согласился Эван. — А как насчет другого парня? Вы сказали — мне кажется, вы сказали, — что он не такой сообразительный и что нельзя нас ставить на одну линию, как вы выразились. Ну а предположим, он допустит просчет? Что тогда?
— У него никогда больше не будет возможности допустить еще один просчет. С минимальными потерями мы выведем…
— Постойте, солдат! — перебил полковника Кендрик. Тон его неожиданно стал резким, это был приказ, а не просьба. — Назад! «С минимальными потерями для нас…» — что это значит?
— Думаю, вы понимаете, что я не имею права обсуждать такие вопросы.
— А я думаю, что вам лучше сделать это. «Минимальные потери» означают только Лос-Анджелес, Нью-Йорк, или, может быть, Альбукерке, или Сент-Луис? Если мы все платим за этот зонтик, обеспечивающий минимальные потери, почему бы не рассказать нам, какая будет погода?
— Если вы считаете, что я стану по сетевому телевидению подвергать риску национальную безопасность… Мистер Кендрик, я искренне сожалею, что вынужден сказать это, но я не думаю, что вы имеете право представлять американский народ.
— Весь народ? Никогда не считал, что я это делаю. Мне сказали, что эта программа рассчитана на диалог между нами, что я оскорбил вас по телевидению, и вы имеете право ответить мне на той же арене. Вот почему я здесь. Отвечайте, полковник. Не бросайтесь в меня пентагоновскими лозунгами: я слишком уважаю нашу военную службу, чтобы позволить вам этим отделаться.
— Если, говоря о лозунгах, вы критикуете бескорыстных руководителей наших оборонных учреждений — людей честных и преданных, которые превыше всего ставят мощь нашей нации, тогда мне жалко вас.
— Бросьте. Я здесь не так давно, но среди появившихся у меня немногочисленных друзей есть несколько парней в Арлингтоне, которые, наверно, морщатся, когда вы вытаскиваете на свет Божий свой способ предотвращения просчета. Что я терпеливо пытаюсь вам втолковать, так это то, полковник, что у вас не больше прав на карт-бланш, чем у меня или у моего соседа по улице. Мы живем в реальном мире…
— Тогда позвольте мне объяснить, что такое этот наш реальный мир, — прервал его Бэрриш.
— Позвольте мне закончить, — сказал Эван, теперь уже улыбаясь.
— Джентльмены, джентльмены, — призвал их к порядку известный ведущий.
— Я нисколько не сомневаюсь в значимости вашей деятельности, полковник, — не унимался Кендрик. — Вы делаете свою работу и защищаете своих людей, я это понимаю. — Эван взял листок бумаги. — Но когда вы сказали во время слушаний — я это записал — «малозначительные академические фидуциарные процедуры», я заинтересовался, что это может значить. Вы действительно никому не подотчетны? Если вы так полагаете, скажите об этом выброшенному на улицу Джо Смиту, который пытается свести концы с концами в своей семье.
— Этот же самый Джо Смит станет перед нами на колени, когда до него дойдет, что мы обеспечиваем его выживание.
— Мне кажется, я только что слышал в Арлингтоне гул недовольства, полковник. Джо Смит ни перед кем не должен становиться на колени.
— Не выхватывайте мои замечания из контекста! — злобно промолвил полковник. — Ты прекрасно знаешь, что я имел в виду. И не говори мне о людях с улицы, притворяясь, будто ты такой, как все. — Бэрриш остановился, затем, будучи не в силах больше сдерживать себя, закричал: — Ты даже не женат!
— Это самое точное утверждение, которое вы здесь сделали. Я действительно не женат, но если вы хотите назначить мне свидание, то я должен согласовать это со своей девушкой.
Силы оказались неравными. Выстрел большой пентагоновской шишки обернулся против него самого.
— Кто это, черт побери? — спросил мистер Джозеф Смит с Семидесятой Седар-стрит в Клингтоне, штат Нью-Джерси.
— Не знаю, — ответила миссис Смит, которая сидела перед телевизором рядом со своим мужем. — Однако он довольно остроумный, не правда ли?
— Я ничего не понимаю в остроумии, но он только что отбрил одного из наглых офицеров, от которых мне чертовски доставалось во Вьетнаме. Он — наш парень!
— А он хорош, — заявил Эрик Сандстром из Инвер Брасса, вставая и выключая телевизор. Дело происходило в его квартире, выходящей окнами на парк Грамерси в Нью-Йорке. Он осушил свой стакан с монтраше и посмотрел поверх него на Маргарет Лоувел и Гидеона Логана, которые сидели в креслах напротив. — У него быстрый ум, отличная реакция, трезвая оценка ситуации. Я знаю эту кобру Бэрриша; для него нет большего удовольствия, чем вкусить крови при свете прожектора. Кендрик облил этого типа его собственным дерьмом.
