— Арма! — воскликнул араб и вытянул руку. Цвет кожи Эвана и его почти не отличались.
— Квийс, — согласился Кендрик и, набрав в ладонь немного геля, нанес его на лицо. Он медленно втирал гель, внимательно глядя на араба.
— Мейхул! — крикнул его новый спутник, оскалив зубы в восхищенной улыбке. Он был прав. Кожа конгрессмена приобрела неотличимое сходство с прокаленной солнцем кожей араба.
— Помоги мне переодеться, — попросил Кендрик араба, так как самому сделать это в судорожно дергающемся грузовике было нелегко.
— Конечно, помогу, — согласился араб, у которого чудесным образом куда-то исчез его чудовищный акцент. — Скоро нам расставаться. Простите меня за игру в «наив» и запомните, что здесь доверять нельзя никому. Вы рискуете, шейх, гораздо больше, чем я. Как любит говорить отец моих детей: «Это твой бизнес, а не мой». Я высажу вас в центре Маската, а что делать дальше — ваша забота.
— Спасибо, что вы доставили меня сюда.
— Это вам спасибо, что вы приехали сюда, шейх. Не пытайтесь следить за теми, кто помог вам. Знайте еще вот что: если провалитесь, постараемся убить вас раньше, чем вы расколетесь. Мы довольно спокойные люди, но и нам хочется жить.
— Кто вы?
— Люди, которым можно доверять. Это все, что вам нужно знать.
— Альфшакр, — поблагодарил Эван клерка в гостинице и, расписавшись в гостиничном журнале выдуманным арабским именем, получил ключи от номера. Он отказался от помощи мальчика, в лифте поднялся на свой этаж и вошел в номер.
Время, оно имеет огромную ценность, каждая минута. Так говорил Френк Сван из Госдепартамента. Вечерняя молитва эль-Магреб закончилась. Стемнело, и безумный шум, доносящийся от посольства, был слышен даже здесь. Эван вынул из-под одежды сложенные листки бумаги, на которых записал имена и телефонные номера. Сведениям было около пяти лет. С этими людьми необходимо встретиться. Он подошел к столу, сел и развернул бумаги.
Тридцать пять минут спустя была назначена встреча с тремя друзьями. Он выбрал семь имен из числа самых влиятельных людей, которых он помнил по прежним дням в Маскате. Двое умерли; одного не было в стране; четвертый сказал, что климат Омана перестал благоприятствовать встречам с американцами. Трое с некоторой опаской согласились прибыть в гостиницу на протяжении часа.
За тридцать восемь минут Кендрик распаковал багаж, а затем заказал виски. Исламская традиция запрещала употребление алкоголя, но закон гостеприимства позволял угощать гостя в нарушение традиции; этот урок Кендрик получил от вспыльчивого Эммануэля Уэйнграсса.
— Алкоголь — смазка цивилизации, сын мой…
Тихий стук в дверь прозвучал для него словно гром. Эван несколько раз глубоко вздохнул, пересек комнату и принял первого посетителя.
— Это в самом деле ты, Эван? Совсем не изменился!
— Входи, Мустафа. Рад видеть тебя снова.
— Тебя ли я вижу? — воскликнул Мустафа, одетый в темно-коричневый деловой костюм. — Что с твоей кожей? Она, пожалуй, такого же оттенка, как моя, если не темнее.
— Сейчас все тебе объясню. — Кендрик жестом пригласил гостя сесть. — Я заказал шотландского виски. Выпьешь?
— О, дух Менни Уэйнграсса вечно будет витать здесь. — Мустафа опустился на софу. — Старый плут часто оказывался прав.
— Погоди, Мустафа, — засмеялся Эван и головой кивнул в сторону бара. — Он вас ведь не принуждал.
— Конечно, нет. Никто из вас или ваших партнеров этого не делал. Каково вам теперь без них, друг мой? Многие из нас вспоминают о них и теперь.
— Порой мне нелегко, — признался Кендрик и сделал глоток. — Но пришлось с этим смириться. Надо бороться с самим собой, а это самая тяжелая борьба.
Он протянул Мустафе виски, уселся в одно из трех кресел напротив софы и поднял стакан.
— За все лучшее, Мустафа.
— Увы, старый дружище, сейчас худшие из времен, как писал когда-то ваш писатель Диккенс.
— Дождемся лучших.
Мустафа сделал глоток.
— Они могут и не прийти.
— Что?
— Одним словом этого не рассказать. На многих конференциях я представляю интересы большого количества людей. И мне хотелось бы установить в правительстве консенсус, но…
— Не понял. Ты забегаешь вперед.
— Это ты забегаешь вперед, Эван. Ты приехал и позвал нас. Двое или трое могут приехать сюда, но не семь. Твой поступок отважен, старый друг, однако для других это опасно.
— Почему?
— Опасно. Три человека из семи — уже много. А с незнакомыми людьми вообще никто общаться не будет.
Эван изучающе посмотрел на собеседника.
— Что такое, Мустафа? Зачем ты пытаешься все это объяснить мне? Ты говоришь о правительстве, о консенсусе… Но то, что сейчас творится за стенами посольства, не имеет отношения ни к правительству, ни к здравоохранению.
— Разумеется, нет, — твердо сказал араб. — Просто я пытаюсь объяснить, тебе, что здесь многое изменилось. Почему эти изменения возникли, не знает никто.
— Мне ясно пока одно: ты в террористы не подался.
— Естественно, нет. А ты бы хотел знать, что обо всем этом говорят «влиятельные» люди?
— Да, да. Продолжай.
— «Это пройдет, — успокаивают они себя и окружающих. — Только не надо вмешиваться — это только обозлит „крутых“».
— Не вмешиваться? — недоверчиво переспросил Эван.
