— Зариба… Хартум, — тихо повторял он, закрыв глаза; его изборожденное морщинами лицо постоянно кривилось от гримас, как будто он отчаянно пытался что-то вспомнить. Наконец он взял карандаш и обвел кружком имя, затем бросил лист бумаги через стол к все еще неподвижно стоявшему чиновнику.
— Это темнокожий человек, — сказал курьер.
— Кто у вас считается белым, а кто темнокожим?
— Обычно судят по чертам лица. Конечно, смешивание в течение столетий африканцев с арабами часто делает происхождение неясным.
— И это является спорным вопросом?
— Для некоторых, но не для большинства.
— Откуда он появился?
— Если он иммигрант, то страна, из которой он родом, внесена в этот список.
— Тут сказано «утаивается».
— Это значит, что человек спасался бегством от авторитарного режима, обычно фашистского или коммунистического. Мы защищаем таких людей, если они способствуют развитию нашего общества. Очевидно, он способствует.
— Сагиб аль-Фаррахкалиф, — произнес Уэйнграсс, выделяя каждую часть имени. — Какой он национальности?
— Понятия не имею. Очевидно, частично африканец, а частично араб.
— Заблуждаетесь! — рявкнул Менни, заставив вздрогнуть всех в обеих комнатах. — Это настоящий американский мошенник с вымышленным именем! Если он тот, о ком я думаю, то это черный сукин сын из Чикаго. От него отрекся его собственный народ. Соотечественники дали ему пинка под зад, потому что он украл их деньги — что-то около двадцати миллионов, между прочим, положив их в банки, расположенные по эту сторону Атланты. Каких-то восемнадцать-двадцать лет назад он был заядлым фанатиком, прошедшим огонь и медные трубы, и звали его аль-Фаррах. Нам известно, что эта большая глоксиния была в составе директоров одной из огромных корпораций, но мы не знали какой. К тому же мы неверно сориентировались. Хартум? Как бы не так! С южной части Чикаго! Вот он, ваш Махди!
— Вы уверены? — спросил Хасан, стоявший под аркой. — Обвинение очень серьезное.
— Уверен, — спокойно ответил Уэйнграсс. — Надо было застрелить этого ублюдка еще в палатке Басры.
— Прошу прощения, но я не понял… — Было заметно, как затрясся чиновник из Бахрейна.
— Детали вам знать необязательно…
— Из здания Сахалхуддина никто не выходил! — сказал Серый, направляясь под арку.
— Ты уверен?
— Я уплатил водителю такси, которому очень хотелось отхватить побольше денежек, и пообещал, что он получит еще столько же, если выполнит мое поручение. Каждые несколько минут я звоню ему. Оба автомобиля все еще там.
— Ему можно доверять? — спросил сидевший на стуле Яков.
— У меня есть его имя и номер водительских прав.
— Это еще ничего не значит, — фыркнул Менни.
— Я сказал ему, что если он меня обманет, я найду его и убью.
— Беру свои слова обратно, Пустозвон.
— Вы прекратите наконец…
— Заткнись! Какую часть здания занимает фирма «Зариба»?
— Если не ошибаюсь, два верхних этажа. Нижние этажи взяли в аренду филиалы. Зданием владеет «Зариба».
— Подходит, — сказал Уэйнграсс. — Вы не могли бы нам предоставить план сооружения, включая противопожарные системы сигнализации? Я в этом очень хорошо разбираюсь.
— В это время? — крикнул чиновник. — Сейчас четвертый час ночи. Совершенно не представляю, как…
— А вы постарайтесь. За миллион долларов, — вкрадчиво произнес Менни. — Я пришлю их из Парижа. Даю слово.
— Что?
— Истратите его по своему усмотрению. Там находится мой сын. Достаньте план.
В крошечной комнатке было темно, через находившееся под потолком окно проникали лишь белые лучи сиявшей луны. Окно было чересчур высоко, чтобы можно было до него добраться, так как в комнате не было никакой мебели, за исключением низко подвешенной койки, накрытой рваным куском холста. Охранник оставил ему бутылку местного виски, которое вызывало онемение тела, что наводило на мысль: то, что ожидало его впереди, лучше встретить в состоянии пьяного оцепенения. Искушение было большим, поскольку Эвана охватил всепоглощающий страх, от которого он вспотел так, что рубашка была насквозь мокрой от пота, а волосы слиплись, и единственное, что удерживало его от того, чтобы откупорить бутылку, — не проходившая злость и последнее дело, которое ему предстояло совершить. Он окажет яростное сопротивление, в глубине души надеясь получить пулю в лоб, которая быстро положит конец всем его мучениям.
Боже праведный, почему он считал, что сможет выполнить это? Что его заставило поверить, что ему удастся сделать то, с чем не смогли справиться гораздо более опытные люди, считавшие это самоубийством? Конечно, ответ был заложен в самом вопросе: он был одержимым. Горячие струи ненависти обжигали его изнутри. Если бы он не попытался, эта ненависть все равно бы сожгла его дотла. И все-таки его провал был неполным. Он загубил свою жизнь, но лишь потому, что достиг определенного успеха. Проложив тропу сквозь дремучие джунгли обмана и манипуляций, он доказал, что Махди существует. А его дело продолжат другие, и в этом он находил утешение.
