— Под эту композицию мы познакомились с твоей мамой, — ностальгической грустью накрывает давнее воспоминание. Тогда я состоял в школьной группе — клавишник, всегда на задворках, непопулярный в отличии от фронтменов. Таких у нас было трое — солист и автор текстов, смазливый до слащавости Петер, басист — смуглый, грубоватый Коджо и, разумеется, Бастиан Кёрн — бэк-вокал и саксофон. Аплодисменты и внимание фанаток в основном доставались им, Себастиану даже чуть больше, чем остальным. Именно Бас познакомил меня с ребятами, однажды услышав, как я играю. На школьных балах мы исполняли известные мелодии, но главные хиты были нашего авторства — слова Петера и моя музыка. Лика училась на год младше — профессорская дочка, красавица и тихоня. Держалась обособленно, никого не привечала, хотя многие и пытались. Ко мне подошла сама, когда мы закончили и уже убирали оборудование, а на весь зал орали из колонок популярные трэки.
— Ты Влад, верно? — и протянула мягкую теплую ладонь, — а я Лика. Сыграй для меня еще раз?
И я сыграл. И играл еще сотни раз множество своих и чужих мелодий, пока спустя долгих восемь лет она не сказала мне «да».
— Пап, ты что-то хотел? — голос дочери возвращает в реальность. Полина смотрит выжидающе — все-таки я без спроса вторгся на ее территорию. Пожимаю плечами и отвечаю искренне:
— Просто прячусь.
— Понятно, я тоже сваливаю в такие моменты.
Удивленно выгибаю бровь — на моей памяти отношения тещи и жены душные, подавляющие, тяжелые, но всегда показательно вежливые. В этот момент снизу раздается звон бьющейся посуды. Полина не реагирует, точно это привычное дело.
— Часто они так? — спрашиваю, понимая, что ничего не знаю о своей семье.
— Ты серьезно не помнишь? — дочь заинтересованно подвигается ближе. Точно так же недавно смотрел на меня Бас — как на любопытный клинический случай.
— Помню что?
Полина уже сидит вплотную — худые голые коленки задевают мое напряженное бедро.
— Пообещай не пугаться? — спрашивает и, не дождавшись ответа, сжимает мою ладонь в своих. Детская меркнет. Сердце бухает о ребра в предвкушении нового приступа, но внезапно я проваливаюсь из тела, перестаю ощущать спинку кресла под спиной и теплые пальцы дочери. Перед глазами проясняется другая сцена — наша кухня в шарах и гирляндах. На круглом столе остатки праздничного торта, а рядом я сам с чашкой кофе в руках.
— Удивительно, как твой дохляк продержался до пятилетия дочери. Мне бы такого хватило максимум на год, — Виктория смотрит на меня сквозь бокал золотистого портвейна.
— Мама! — одергивает тещу голос жены, но мадам Либар беспечно отмахивается:
— У него в кофе столько забвения, что повезет если по утру вспомнит собственное имя.
— Как ты смеешь, не спросив меня! — такой неприкрытой клокочущей злости я никогда не слышал от Лики. Слова точно звучат в моей голове — вся сцена — украшенная кухня, усмехающаяся Виктория, безразлично пьющий кофе Влад, видится мне глазами жены.
Лика вырывает чашку из моих рук и со звоном разбивает об пол. Теща улыбается. Руки жены дрожат от ярости. Воспоминание развеивается, и я переношусь в холл нашего дома, украшенный к Рождеству. У большого в полный рост зеркала внимательно разглядывает себя Виктория. Этот вечер я помню — Лика повздорила с матерью из-за пластических операций, я застал ее плачущей на веранде, а потом мы занимались любовью прямо на лестнице, не успев добраться до спальни. Но в видении акценты смещаются.
— Так много седых! — Виктория раздраженно выдергивает волосок из идеально гладкой прически, — и морщины! Ты только посмотри — вокруг глаз, между бровей и даже на щеке, где была милая ямочка.
— Странно, если в шестьдесят шесть ты станешь выглядеть, как выпускница колледжа, — тон Лики холоден, а рука, держащая мою, горяча.
Но Виктория не реагирует на дочь — крутит головой из стороны в сторону, подмечая все новые изъяны.
— Придется Роберу сегодня попотеть, — ухмыляется теща, а пальцы жены напрягаются в моей ладони.
— Побереги отца. Он уже слишком слаб.
— Не переживай, в моей книге описаны отличные способы восстановления, которые и тебе бы не помешали. Ах да, совсем забыла, у тебя же нет своего гримуара, — адресованная дочери холодная улыбка заставляет меня стиснуть зубы. В видении стоящий рядом Влад напрягается, на худом лице проступают желваки. Но Лика прижимается крепко, обнимает и целует сжатые губы, я обмякаю, теряя интерес к происходящему, и равнодушно смотрю, как теща накидывает меховое манто, как супруга выбегает за ней на улицу, крича вслед: «Мама, не надо, пожалуйста!», а затем рыдает, пряча лицо в ладонях. В том фрагменте памяти Лики Влад выходит, кладет руки на плечи и разворачивает к себе. «Смотри, мы стоим под омелой», — шепчет, целуя холодный лоб. Окружающий мир вновь теряет очертания, и я проваливаюсь в пустоту, где пульсирует шокирующее открытие — на утро после сцены у зеркала и нашей страсти на лестнице месье Робер Либар попал в больницу, откуда его привезли домой уже в инвалидном кресле. С того Рождества тесть больше не мог ходить.
