Повилика полностью

— Зерна живые утратят способности к всходу, в прах обратятся, в судьбы жернова угодив.

И зеленый кофе темнеет, обжариваясь, и перемалывается в ручной мельнице.

— В море камней многоликое эхо прощанья ляжет прощеньем, на теле оставив свой след.

Свежий порез на ладони прижигается раскаленным песком.

— Дар очищенья по капле впитается в стебель, жизнь подаривший и смерть получивший взамен.

Кровь Лики растворяется в моем недопитом стакане.

Принята жертва. Цветок увядает.

Шрам под пальцами горит огнем, а обращенные на меня синие глаза полны слез. Шепчу, мучительно жаждая озвучить понятное без слов:

— Ты готова была умереть, отпуская меня…

— Как и ты, когда решил вернуться.

Мы оба знаем истину давным-давно. И в дальнейших словах нет нужды. Голоса ушедших Повилик затихают, оставляя нас наедине на прогалине посреди вековых зарослей. С наших все еще сцепленных ладоней спадают зеленые оковы стеблей. Пораженный, разглядываю руку — под браслетом часов проступила причудливая вязь орнамента из цветов и листьев, ломаные линии ветвей сродни сердечной кардиограмме. Теперь и я отмечен родовым клеймом.

— Мой господин, — Лика подносит руку к губам и целует кожу там, где под рисунком повиликового тату виднеются вены и чувствуется биенье сердца.

Нежное прикосновение жены будоражит. Притягиваю ближе и выдыхаю в облако ее сладкого дыхания:

— Моя любовь. Моя Повилика…

Поцелуй длится, пока я тону в бездонном озере глаз, пока наши пальцы справляются с застежками одежды, пока кожа к коже льнут жаждущие слияния тела. В первозданной наготе предстает передо мной Лика, и лишь тогда я отрываюсь, желая насладиться в полной мере ее красотой.

Но та, что давным-давно проросла в моем сердце, оглядывает себя с грустью и разочаровано выдыхает: «Слабое семя…»

Бледная кожа без родовых меток приговором контрастирует с темнотой теней. Но не успеваю я раскрыть руки в утешающих объятьях, как над руинами крепостных стен восходит луна и в ярком свете ее округлого полного лика тело моей возлюбленной вспыхивает перламутром. Ярче ночного светила озаряет оно заросший двор. Будто сама кровь загорается в венах, струится под кожей волшебный сок и расписывает полотно ночи ослепительными чернилами. От головы до пят — вязью над округлыми холмами груди, гроздьями белых цветов на бедрах, резными листьями на тонких лодыжках — в тонком изяществе сравнимые с работами великих мастеров — точно скрытые письмена под воздействием света, проступают узоры на теле Лики.

— Белая ипомея — лунный цветок — Лика вскидывает голову с горделивой радостью истинной королевы.

— Ничего прекраснее не видел в жизни, — признаюсь, вне себя от волшебства момента. И опускаюсь на колени перед восхитительной женщиной, к которой я прирос всей душой. Словно впервые видя, восторгаюсь своей женой — кончиками пальцев касаюсь светящихся линий — играю мелодию на полотне клавиш. Замираю и слышу благосклонный вздох. Моя госпожа принимает поклонение, милостиво позволяет ладоням скользить по бархатистой, как листья мать-и-мачехи, коже. И я припадаю губами к нежным бутонам, алмазными кольцами покрывшим пальцы ног, целую линию стебля, стремящегося вверх по бедру, и замираю там, где самый крупный цветок распустил лепестки, раскрывая чувственную сердцевину. Лика выгибается навстречу моим ласкам, а рисунки на ее отзывчивом теле живут, переливаются в лунном свете, трепещут потревоженные тихими стонами и разгораются все ярче. Эта ночь полна магии — первозданной божественной силы и любви.

Губы Лики пахнут цветами — вся она сладость и обещание счастья. На мягком травяном ковре (специально для нас поросшим белым клевером) мы становимся едины, прорастаем друг в друга глубже, чем вековые корни в древнюю землю. Наши желания, наши мысли — в движеньях рук, в ритме стонущих тел, в слетающих с губ признаниях…

— Любимая… — шепчу серебряному цветку, распустившемуся на мочке уха, и сцеловываю ответное:

— Мой господин…

А мелодия сердца звенит радостным аллегро, излечивая болезни, прогоняя сомненья и страхи.

Моя Повилика — хрупкий лунный цветок, разрушивший родовое проклятие… Та, чья слабость обернулась силой. Та, кто выше своей поставила чужую жизнь.

Мы еще долго лежим нагие, скрытые от мира стражами густых зарослей. А я глажу обнаженную спину жены и пишу нашу мелодию на нотном стане лунной лозы.

*

Август рассыпается первыми желтыми листьями и яблоками, покрасневшими на один бок. Доктор Керн после смены утомлен и настроен философствовать. Вместо стерильного кабинета мы сидим на скамье в парке и продолжаем разговор, начавшийся еще в стенах клиники.

— Так что, для сорока ты непростительно здоров, — подытоживает Бас, заставивший меня дважды за минувший месяц пройти полное обследование. Ишемической болезни как не бывало.