– Вот, понимаешь, незадача: нету у меня лома. Утром собиралась – в косметичку не влез, – издеваюсь я.
Вообще, замечу вам в скобочках, что проживание на Халкидиках с видом на Олимп крайне благотворно влияет на нравы и самочувствие. Климатические эксцессы, к примеру, воспринимаются не так остро.
Пожав меланхолически плечами, Гоша направляется в будку к сторожам с тирадой: «А что, братья, нету ли у вас лома?»
Братья, посовещавшись, выносят Гоше совковую лопату. Гоша, дважды ковырнув ею ледяную кучу, приходит в задумчивость.
Наблюдая этот конфликт человека с природой, я сообщаю, что мы, пожалуй, подождем потепления и естественной гибели ледяной глыбы.
– Во! – радуется Гоша. – Естественное – это хорошо. Давай хоть заведем твое корыто, посмотрим, не надо ли «прикурить».
– А ты умеешь «прикуривать»? – спрашиваю я недоверчиво.
– Чего тут уметь? – обижается Гоша. – Цепляешь к аккумулятору этот… Как его?
– Бластер?
– Дался тебе этот бластер…
– Ты мотор свой хоть раз видел?
– На кой черт мне его видеть? Мотор и есть мотор.
– Крышку капота подними! – командую я. Гоша неторопливо обходит грязный шедевр немецкого автопрома, поднимает крышку и печалится.
От посторонних глаз мотор лимузина скрывает пластиковый кожух на четырех пломбах. На кожухе изображена перечеркнутая красненьким человеческая ладонь, снабженная надписью «Noli me tangere» на всех известных языках.
– Эвона как оно, – вздыхает Гоша. – Садись, поехали. К субботе точно все растает, так я тебе Витьку пришлю. Чтоб прикурить.
В восемь утра в субботу, посреди настоящей русской метели, мне звонит Витя.
– Я, Тань, готов, – сообщает Маленький. – Только оно ж… Снег же ж.
– Снег. И от твоего джипа прикурить тоже не получится.
– Это да, – горестно вздыхает Витя.
– Вот, Малыш, к чему приводит социальное расслоение в обществе…
– Чего приводит? А, это… Так если чего надо – ты скажи, я отвезу-привезу. А то правда расслоение…
Почему-то мне представляется, как «Жигули» в гараже сонно вздыхают…
Греция…
У Гоши медленный интернет. Ну как медленный? Неторопливый.
Магазинчики в поселке имеют обеденный перерыв с часу дня до пяти вечера.
Многие, осознав, что уже настал вечер, не открывают и в пять. Рассказ о том, что в пешей доступности от моего дома есть четыре больших круглосуточных супермаркета и без числа мелких магазинчиков, приводит приятеля-грека в недоумение.
– Кто стал от этого счастливее? – спрашивает грек.
Как вы понимаете, ответа на этот вопрос нет.
Тут тихо. Очень тихо.
По вечерам к тетушке Деспине, которая занимается здешним хозяйством, приходит в гости сестра хозяина соседнего маленького отельчика. Тетушки играют в карты и неторопливо обсуждают что-то неторопливое. Когда приезжает Гошин приятель, они иногда играют в карты вчетвером. Я чуть поодаль валяюсь с книгой в шезлонге и время от времени закрываю глаза, слушая греческую речь, шум прибоя и снова греческую речь. Вероятно, филологи почище моего сделали это наблюдение много раньше, но фонетически греческая речь и шум прибоя очень похожи.
Вдоль моря бежит черная тощая собака. Добежав до моего шезлонга, собака встает всеми четырьмя ногами в воду и принимается сердито лаять.
– Что это ты такое читаешь, что она на тебя лает? – спрашивает греческий приятель. Он не знает русского, но довольно бойко говорит по-английски. Тетушки прекращают игру и прислушиваются.
– Я читаю поучения Паисия Святогорца.
– А, тогда ясно, – смеется грек и транслирует тетушкам мои слова: – Она читает блаженного Паисия.
Тетушки тоже смеются и машут на собаку:
– То-то бес пришел тебя ругать! Дай-ка я его перекрещу!
Собака удирает вдоль линии прибоя.
Хозяин деревенской греческой таверны приносит рыбу. Сырую. То есть – живую.
Познакомиться. Прежде чем жарить.
Он считает, что это абсурд – есть незнакомую рыбу.
– Я не хочу видеть ее заранее! – жалуюсь я. – Потом мне жалко ее есть!
– А как же ты дома покупаешь рыбу? – изумляется приятель-грек.
Мои объяснения про Норвегию, мороженое филе трески в коробочке и «ничего личного» вызывают у Стратоса страдальческое выражение на лице.
Из-под стола с таким же выражением лица на рыбу смотрит кошка – разноцветная и тощая, как велосипед. Но в кошкином взгляде присутствует надежда. Грек считает меня безнадежной.
Рыба тем временем возвращается на стол, изжарившись на углях, облившись оливковым маслом, обложившись помидорами…
Мои отношения с кошкой переходят в фазу заговора.
Я незаметно опускаю руку под стол.
Кошка незаметно берет из руки кусочек рыбы.
– Какое вкусное оливковое масло! – говорю я.
– Алексис! – кричит мой приятель. – У кого ты берешь масло?
Возникает хозяин. За ним возникает масло – мутновато – зелено-золотое, нерафинированное, в пластиковой бутылке. Следует длинный диалог, из которого я понимаю, что двухлитровую бутыль мне подарят, а еще две продадут за два евро.
– Сколько ты повезешь в Москву? Пять литров? Шесть?
В голове моей плывут видения: сумасшедший аэропорт в Солониках, толпа, сумки, Шереметьево, шесть литров масла…
– В Москве его не с чем есть, – говорю я.
Собравшиеся скорбят.
Кошка, меж тем, наевшись, засыпает на моей ноге.
