Халкидики. Греция, блаженное лето.
Дочка хозяина таверны уехала в Америку.
– И хорошо там, в этой Америке? – спрашивает меня Яни.
– Не была, не знаю. Но София умница, она пробьется.
Наш приятель Стратос с удовольствием переводит про умницу Софию. Ему приятно, что я помню девушку и говорю отцу хорошее. То есть поступаю как положено.
Софию красавицей не назвать, она стрижена ежиком, за ухом имеет татуировку в виде морской звезды, хорошо говорит по-английски, и у нее диплом юриста.
В прошлом году она работала на пляже в большом отеле на Ситонии, распоряжалась лежаками и зонтиками. С работой по специальности были проблемы…
– Все сошли с ума, – говорит Яни. – Все едут…
– Море стоит, горы стоят, – роняет Стратос.
Стратос вообще философ. Одно слово – грек.
Всегда мне нравились такие мужчины: укорененные в жизни. Не знаю, как точнее объяснить.
Кроме того, он – «наш». Волонтер. Когда горела его любимая Кассандра, именно он собирал соседей в ополчение.
Года четыре назад он возил меня показывать мертвый обгоревший лес на границе, где они остановили огонь страшным способом – встречным пламенем.
Сегодня мы ехали с Афона домой, через фантастически прекрасную Ситонию с горами и холмами, с оливковыми рощами, висящими в ослепительном мареве над белым от жары морем… и я попросила его проехать через то место. Мы свернули, сделали крюк, и Стратос с гордостью показывал мне молоденький подлесок…
– Лет через пятьдесят…
– Мы не доживем, – говорю я.
– Какая разница? – смеется Стратос.
Ящерицу, лежащую на камне, приходится легонько пнуть для того, чтобы она подняла голову и посмотрела на тебя томно и утомленно: «Ну что тебе, двуногая ошибка эволюции?»
Когда стоишь по колено в воде, собираются мелкие рыбки, и ходят у ног, проявляя к твоей громоздкой особе мимолетный интерес. Выяснив, что в пищу ты временно непригоден, уходят неторопливой стайкой в прозрачную глубину.
Лавка в деревне открывается в 11, закрывается в 12 и потом мучительно приоткрывается часов в пять, изображал звериный оскал капитализма. На двери звенит колокольчик, и хозяин долго идет тебе навстречу с чашкой кофе и газетой в руках. Газетные заголовки обещают апокалипсис. На лице у грека написано: «Да ладно!»
Утром я пью холодный кофе с молоком в баре на пляже.
Хозяин бара задумчив и условно англоязычен.
– Море видишь? – спрашивает он.
Море недвижно лежит у ног и очевидно, как грядущее бессмертие.
– Олимп видишь?
Олимп плывет, тая в дымке над Термическим заливом.
– Хорошо?
– Хорошо, – киваю я.
– Вот скажи, можно тут работать?
– Нет, – решительно отвечаю я.
– Воот, – говорил грек. – Ты понимаешь. А Меркель – не понимает…
Капитан яхты – старый грек, помогают ему два взрослых сына.
Банальная моя память немедленно подсовывает:
Тут море тихое и такое бирюзово-бездонное, что кажется ненастоящим.
Рубка яхты увешена фотографиями многочисленных черноглазых, упитанных, улыбчивых детишек.
У капитана девять внуков.
Мы огибаем веселую Кассандру и сонную Ситонию. Решаем непременно войти в ту бухту, где в прошлом году поймали морского ежа.
В бухте встает на якорь небольшая яхта с немецким названием и надписью «Бавария» на корме.
Янаки, Ставраки и Папа Сатырос иронически комментируют неуклюжие движения суденышка.
Минутой позже выясняется, что правят яхтой две дамы средних лет. Суровые, стриженые ежиком, но все же дамы.
С этого места Стратос тактично перестает переводить.
Реплики приобретают отчетливый гендерный характер.
Феминизм не успел еще пустить корней на каменистых почвах Посейдонова Трезубца.
Худо ли, бедно – но яхта бросает якорь, и тут выясняется, что в команде есть третий.
Это микроскопический йоркширский терьер. Тоже, видимо, женского пола, так как макушку млекопитающего венчает бант.
Сарказм повисает в воздухе.
Греки даже больше не комментируют, ограничиваясь жестами.
Я спускаюсь по трапу в море.
Те же действия производят и немки.
Йорк в панике мечется по площадочке на корме, откуда сошли в бездну его хозяйки.
Йорк визжит и подпрыгивает. Греки безжалостно хохочут.
И тут немки, отплыв метров пять от своей яхты, начинают дурачиться и «топить» друг друга.
Визжа при этом громко и натурально.
Йорк перестает метаться и замирает.
Крошечное тельце вытягивается в струну, в йорковых глазенках плещется настоящий страх. Песик подвывает, балансируя на краю, и видно, что игра ему непонятна, а понятно, что случилось что-то кошмарное и хозяева гибнут.
Потом, сжавшись от ужаса в комок, напрягается – и прыгает в воду.
И отчаянно, борясь с мелкой теплой волной, гребет на помощь своим «тонущим» людям!
На нашей яхте повисает молчание.
И только я ору заигравшимся немкам: «Ladies, your dog! Your dog!!!»
Немки оборачиваются, вопят от ужаса и кидаются на выручку микроскопическому спасателю.
