Бизьен вздохнул. С этим эдемом одни неприятности. На Таити, как известно, не водятся змеи, но как обойтись без змеи, коварно обвившейся вокруг яблони, если хочешь быть верным исторической правде и вообще реалистом? Бизьен послал в Колумбию, в зоопарк Барранкильи, заказ на пару питонов, самца и самку, в расчете на потомство – чтобы, если один сдохнет, не пришлось снова выписывать змей из-за моря. Контейнер благополучно прибыл в Папеэте, и Бизьен распорядился сразу доставить его на полуостров Тайарапу, где уже установили роскошную пластиковую яблоню с красными гипсовыми яблоками на каждой ветке. И тут стряслась беда. Когда контейнер открыли, внутри оказались вовсе не питоны, а две огромные черные мамбы, укус которых смертелен. Таитянин, открывший ящик, никогда в жизни змей не видел и, бросив взгляд на шипевших чудовищ, с воплями обратился в бегство, оставив дверцу открытой. В одну секунду обе рептилии оказались на воле и растворились в пейзаже. Бизьен немедленно организовал облаву, но безрезультатно. На острове, где никогда прежде не было змей, теперь поселились две мамбы, уже, видимо, начавшие, как и все живое на Таити, со страшной скоростью размножаться. Земной рай обрел наконец то, чего ему не хватало, чтобы полностью оправдать свое название.
В зоопарке Барранкильи подобную ошибку наверняка допустить не могли. У Бизьена было свое объяснение случившемуся. В газетах много писали о планах “Транстропиков”, да и сам Бизьен торжественно объявил туроператорам, что историческая реконструкция райского сада на Таити превзойдет не только все, что есть в старом Диснейуорлде во Флориде, но и грандиозный проект нового Диснейленда на Гавайях. Теперь он был уверен, что подлые гавайские конкуренты, завидуя бесспорной подлинности нового эдема, подменили контейнер во время стоянки в Гонолулу.
Это было ясно как дважды два.
Распрощавшись с Татеном, Бизьен отыскал Кона, поджидавшего его в “Ноа Ноа”. Кон бросил на него вопросительный взгляд. Бизьен только пожал плечами. Их роднила общая страсть – стремление к совершенству. Добиться канонизации Гогена стало бы для одного из них достойным увенчанием карьеры промоутера, для другого – бесспорным художественным триумфом. Но до этого было пока далеко.
– Что ж, – сказал Бизьен. – Гений – это терпение. Мы не отступимся.
– Скажите, Бизьен, вас еще не сажали?
Нервное лицо промоутера озарилось горделивой улыбкой.
– Никогда! За три года работы в Африке я создал там три новые цивилизации, совершенно неизвестные антропологам. И все сошло великолепно. Даже ЮНЕСКО оказало содействие. Правда, я ничем не рисковал. Ни один белый историк никогда не позволит себе заявить молодым африканским республикам, невесть откуда взявшимся и лопающимся от национальной гордости, что за их плечами нет великого культурного прошлого. Все привыкли считать, что цель народов или отдельных людей – трудиться ради будущего. Это ошибка. Настоящий националистический мистицизм нацелен на величие прошлого.
– А как же мой орден Почетного легиона?
Бизьен опечалился еще больше. И даже не проводил взглядом зад хорошенькой китаянки, ехавшей мимо на велосипеде. Он вытащил из кармана платок и вытер лоб.
– Никак. Я им говорю: ладно, вы не хотите наградить его по линии народного образования, наградите по линии туризма… Я получил отказ. И начал кричать: “Вы прохлопали Гогена шестьдесят лет назад, не прохлопайте его снова! Дайте Кону орден Почетного легиона, и вы докажете цивилизованному миру хотя бы одно: что Гоген умер не напрасно!” Знаете, что мне ответил Кайбас? “Когда Гоген умер, он был бездарностью. Гением он стал через двадцать лет, после Первой мировой войны, когда все начало разваливаться”.
– Кругом сплошь реакционеры! – возмутился Кон.
Бизьен встал, расплатился за двоих и ушел, безнадежным жестом нахлобучив панаму.
Кон сел на мотоцикл.
Ни совести, ни веры, ни принципов, ни души – вот рецепт неуязвимости. Каждую рану прижигать смехом. Что ж, взрыв смеха не самый худший взрыв на свете.
Солнце уже провалилось в Океан, когда он подъехал к Дому наслаждений. Упало несколько теплых дождевых капель. У входа в пролив появилась пирога с балансиром, в ней находились четверо молодых людей в парео: у каждого был цветок за ухом, и тела их алели как бронза в последних закатных лучах. Они гребли, распевая старинное
