Было темно. Над водой светила луна, но черная стена деревьев, где скользили тревожные тени, не сулила ничего доброго тому, кто считал себя предателем рода человеческого. Один выстрел, как на Тринидаде, и на сей раз все будет кончено. Мир будет спасен. Но ведь не его вина, что наука попала в руки Власти. Америка, Советы, Англия, теперь еще Франция… Потом поползет дальше: Индия, Пакистан… А там уж недалеко и до самодельных бомб, доступных каждому. Будь проклята техника, подумал он. Техника – дырка в заднице науки.
Кон внезапно ощутил страх, являющийся у человека одним из ярчайших проявлений подлинности. Он почувствовал прикосновение и с криком вскочил. Но это просто Меева случайно дотронулась до его локтя.
– Фу! Как ты меня напугала!
– Почему? Чего ты боишься?
Он с достоинством сплюнул:
– С каких пор человеку нужен повод, чтобы бояться?
Ее большие черные глаза блестели в темноте, позаимствовав у неба звезды.
– Знаешь, Кон, мне иногда кажется, что ты от меня что-то скрываешь.
– Скрываю? – удивился он. – По-моему, нет на свете более правдивого парня, чем я. Мне действительно так кажется. Да и нечего мне скрывать.
– Что-то не верится!
– Ты опять про эту историю с Туаматой? Но мы же тогда еще не были вместе!
Она покачала головой:
– Я не о том.
– А о чем?
– Надо очистить себя изнутри, Кон. Тебе сразу полегчает.
– Да я только это и делаю! Живу ради этого. Пытаюсь очиститься от всего, начиная с первых каменных ножей и кончая Мао Цзэдуном. Куда уж больше, так можно и подохнуть. Это даже самый верный способ подохнуть, поверь мне.
Меева вздохнула. Когда она вздыхала, у нее двигалась не только грудь, колыхались даже ягодицы. Он положил руку на свое земное достояние. Это была самая красивая пара ягодиц, какие он когда-либо любил. Ощущая их под рукой, он чувствовал, что жизнь удалась.
– Кто ты, Кон?
– Как кто? Я же тебе сто раз говорил. Я один из отцов французской водородной бомбы, той, что собираются взрывать на Муруроа. Поэтому я все время и пытаюсь очиститься.
– Но ты же не виноват!
– Как не виноват?
– Ты ведь не мог знать, что они притащат ее сюда, твою бомбу. Ты наверняка считал, что ее взорвут где-нибудь в другом месте.
Кона поразила ее логика. Эта невинная таитянка руководствовалась в своих суждениях изначальной народной мудростью.
– Да, – сказал он, – конечно.
Лежа на спине, Кон вскинул голову и оглядел себя, постепенно вырастающего от ласк Меевы: сначала он поднялся над горизонтом, потом все выше, выше – до середины Млечного Пути. Казалось, возможности его безграничны. Где-то на уровне Кентавра он счел, что достиг вершины своего величия, и нежно привлек к себе лицо Меевы. Потом полежал еще немного на спине, с гордостью созерцая свой член на фоне звезд, свой человеческий скипетр, воздетый, как знак высшей власти, среди звездных толп, поющих из синей тьмы гимны давно исчезнувшим Атлантидам. Он царил. И чудилось, будто созвездия склоняются перед державным жезлом властелина творения.
– Ну, Кон, а я?
Он вернулся с небес и занялся Меевой. Тяжелая красота ее тела, его примитивные, архаичные формы вновь опьянили его мечтой о начале времен. Вокруг этой наготы, ждавшей его прихода, ночь, сбросив будничное обличье, преображалась в легендарное звездное парео, о котором рассказывает
Опершись на руки, Кон смотрел на ту, что была еще так близка к первому земному объятию, когда людей переполняла надежда, ибо они не знали самих себя. Он коснулся губами ее губ в поцелуе, когда-то почитавшемся священнодействием, и еще приподнялся, чтобы наглядеться на это первозданное тело: оно наводило на мысль о материнстве, о так и не состоявшемся великом рождении, в ожидании которого человек по сей день скитается в поисках подлинного пути. Ему захотелось рассказать ей о девственности земли, к которой еще так близко ее тело, назвать имена изгнанных богов, унесших с собой свои тайны и чистые образы, так что в руках завоевателей остались лишь подобия, деревянные или каменные.
– Знаешь, кого ты мне напоминаешь, когда лежишь голая на песке?
Она погладила его по лицу:
– Знаю. Мой немецкий
Кон совершил головокружительное падение с небес на землю, забыв от неожиданности все слова, кроме простейших:
– Черт! Ужас! Все ушло! Ни хрена не осталось.
Меева посмотрела на него и согласилась.
– Ничего, сейчас вернется, – утешила она Кона. – Главное, не волнуйся!
– Да я о другом! – взвыл Кон. – Об этом я не беспокоюсь, это вообще единственное, что всегда возвращается! Но Полинезия, прошлое, земной рай – это кончено навсегда. Каюк! Невинности больше не осталось на земле! Ей крышка!
