Так оно и было. Человек зашел в развенчании мифов столь далеко, что ему осталось лишь склониться перед своей собственной подлинностью, дабы миф о Человеке, миф, в который он так долго верил, перестал наконец мучить его своими непомерными притязаниями.
Они сделали крюк, чтобы навестить “профессора Харкисса на борту его шхуны”. По единодушному мнению профессионалов, это был один из лучших аттракционов Океании.
Шхуна под названием “Человеческое достоинство” стояла на якоре в лагуне Терева, в нескольких сотнях метров от берега. Кон считал лагуну Терева действительно райским местом. Коралловое царство окрашивало над собой воду в самые разнообразные тона: светло-желтый внезапно сменялся нефритовым, темно-синий – изумрудным, переходя затем в оранжевый или ржаво-красный, и все это мерцало и переливалось. Непрерывно возникали и исчезали новые оттенки: перламутровые, темно-фиолетовые, – глаз их ловил, терял, искал, находил, потом опять терял, уже насовсем, при малейшей перемене света. Шхуна устремляла высоко вверх две свои неподвижные мачты, а над ними высилась могучая крепость облаков, которые тоже казались коралловыми: там виднелись точно такие же башни, гроты и лабиринты, что и в морской глубине, словно подводные строители добрались до самого неба. Далекий риф останавливал буйные набеги Океана, опрокидывая огромных белых коней прибоя, и в хаосе волн порой вспыхивала и тут же гасла ломкая радуга.
Старые ризофоры с лианами, неотличимыми от корней, плотно обступили лагуну, склонясь в позе плакальщиц. Тут преобладали цвета зеленый и серый, но в них вклинивались местами красный, желтый, голубой, розовый, белый – островки растительности, посылавшей на штурм горы свои пестрые передовые отряды.
Кон объявил Мееве о намерении запечатлеть это великолепие и приступить к работе немедленно, без предварительной подготовки, хотя серьезные художники уделяют ей обычно немало времени, прежде чем взяться за кисть.
Песок под его коленями тоже участвовал в ласках, и Кон упивался красотой мира, которому ягодицы Меевы на первом плане сообщали теплоту и осязаемость.
– Нет, ты только взгляни на этот фон! Какие оттенки желтого! Какая нефритовая зелень! И еще ржавое золото вон там! С ума сойти!
– Тише, Чинги, я все понимаю, но не надо так дубасить!
– Очень красиво!
– Да, очень!
– Красота-а-а-!
– Стой, стой, подожди меня!
Но он уже больше не мог сдерживать вдохновение. Лагуна сделалась алой, пурпурной, багряной, шхуна потемнела, живой пейзаж устремился в глубь его зрачков и через миг вернулся на место уже в виде готовой картины. Кон лег на спину.
Меева дулась.
Она сидела на песке, поджав губы. Он умасливал ее по-всякому, был нежен, сулил незабываемый закат – вот только немножко придет в себя. Но единственное, чем она даже ради него не поступалась никогда, так это правом на свою долю райских плодов.
– Так нечестно, Кон. Почему ты меня не дождался?
– Я не виноват, это пейзаж меня увлек.
– Ты разбил мне сердце.
Кон сел перед ней на корточки, похлопал ее по руке.
Она сорвала с него фуражку и швырнула на песок:
– Тоже мне капитан дальнего плавания! Тебе только в луже плавать!
– Хочешь, сядем на мотоцикл, поедем в деревню, и ты там найдешь себе
– Поздно, я теперь фью.
Ох уж это фью, означающее все что угодно, – легкую печаль, беспросветную тоску, глубокое горе.
– Те хэре неи ау, – сказал Кон.
Только таким сложным способом можно сказать таитянке “Я тебя люблю”, причем выражение это происходит от другого, означающего “схватить, поймать в ловушку”.
– Давай сплаваем к шхуне. Заодно и отвлечешься.
