Повинная голова полностью

Кон не спал. Он провел ночь, борясь с волнами, набегавшими на него одна за другой из недр Океана. Самыми сокрушительными были те, что приходили из двадцатого века, но он ухитрялся страдать и от более далеких, идущих действительно из глубины времен, и к двум часам поймал себя на том, что думает о проститутке, которую крестоносцы трахали на алтаре Спасителя в храме Святой Софии во время разграбления Византии. Лучше бы они этого не делали. Волна детей из секты катаров[43], уничтоженных Симоном де Монфором, обрушилась на него незадолго до рассвета, сразу вслед за волной Освенцима, и тут же накатила волна чернокожих рабов, которыми Кон, к своему стыду, торговал на невольничьем рынке в Новом Орлеане, а История по-прежнему преспокойно покачивалась на пенных гребнях, как пробка, и волны продолжали выбрасывать к его ногам обломки прошлого, где тоже не обошлось без его участия и где мелькали лица Робеспьера и Эйхмана. А около четырех утра он уже чувствовал себя в ответе за наводнения во Флоренции, за тайфун Инес и загрязнение атмосферы. Он плавал в поту, пурау тихонько покачивали над ним усыпанные лунными цветами ветви, и его раскаяние было столь велико, что он ощущал себя человеком во всей полноте, всеми сразу и каждым в отдельности, и от этого некуда было деться. Иногда он устремлял взгляд к небу и искал среди сверкания световых лет созвездие Пса. Человечное или бесчеловечное? Это было одно и то же. Луна присматривала за своим столовым серебром, пляж хранил первозданную белизну и неомраченные надежды, а светлячки сновали во тьме с фонариками – крохотные Диогены, не прекращавшие вечный поиск.

Назавтра, когда он проснулся, солнце уже хозяйничало по-полуденному, куры нарушали полинезийский колорит чисто нормандским кудахтаньем, сверкающая лагуна казалась усыпанной битым стеклом. Кон увидел лиловые, желтые, красные цветы, бегущие к нему через банановую рощу, – парео Меевы. Еще не опомнившись от ночных кошмаров, он вскочил с гамака:

– За мной пришли?

– Кон, мотоцикл угнали.

Он пошел за дом, где оставлял по вечерам под гуаявами свою “хонду”. Мотоцикла не было. Кон послал в адрес “грязных таитянских макак, которые воруют все, что попадется”, серию проклятий, приправленных многочисленными референциями полового характера, ибо именно здесь, в первопричине своего происхождения, люди ищут обычно самые оскорбительные слова. Потом он засуетился, как всякий настоящий буржуа, незаконно лишенный собственности, побежал с жалобой к жандармам и был встречен злорадным хихиканьем – в роли пострадавшего Кон выступал впервые. Его заверили, что мотоцикл рано или поздно найдется в каком-нибудь овраге. Кон в резкой форме выразил свое отношение к тому, как полиция обеспечивает безопасность граждан и охраняет их честно нажитое имущество, и отправился домой пешком. При выходе из парка Республики на него набросилась с дикими криками компания молодых таитян, уже некоторое время шедшая следом. Единственное, что он мог потом вспомнить, это слова “Проклятый янки!”, сопровождавшиеся ударом бутылкой по голове. Он пришел в себя уже дома, в кровати, с мокрым полотенцем на лбу, в обществе Меевы, вопившей, что убили ее попаа, встревоженного Бизьена – если это акция, направленная против иностранцев, то для “Транстропиков” она означала начало катастрофы – и отца Тамила, случайно оказавшегося рядом, когда произошло нападение. У Кона так раскалывалась голова, что он даже не выразил недовольства. Физическая боль – отличное средство против страдания другого рода, которое разве что удары по голове могут иногда ненадолго облегчить.

– Что произошло?

Доминиканец воздел руки к небу:

– Вы навлекли на себя народный гнев.

Кон заинтересовался:

– Да что вы? Почему же только сейчас?

– Вы доигрались, месье Кон. Вам же известно, до какой степени таитяне суеверны. На днях – кажется, это случилось, когда лежал при смерти вождь Вириаму, – вы сказали, будто собираетесь поймать его душу и засунуть в двигатель мотоцикла. Туземцы, в сущности, просто большие дети, а вы цинично заявили им, что ваш мотоцикл работает на энергии человеческой души и вы сейчас дождетесь, когда Вириаму умрет, и засунете его душу в бензобак, а потом – и это уже была настоящая провокация, – когда смерть наступила, вы сразу укатили, как будто на самом деле заправились, и даже не попрощались с семьей покойного.

Кон нехорошо посмотрел на Мееву.

– Я рассказала только Полетте Фонг, – пролепетала она. – Я же понимала, что ты шутишь.

– А упомянутая Полетта Фонг рассказала, естественно, всем и каждому, – продолжал доминиканец. – В результате крестьяне толпой явились в Папеэте и утащили ваш ни в чем не повинный мотоцикл. Они разобрали его до последнего винтика, чтобы освободить тупапау своего возлюбленного вождя, после чего сбросили обломки в океан.

Кон поцокал языком, качая головой:

– И он не взорвался?

– Что?