Мимо проехал черный “ситроен” губернатора Французской Полинезии с развевающимся трехцветным флагом и с мотоциклистом впереди. Неожиданно машина замедлила ход, и произошло невероятное событие, не оставившее сомнений в том, что бунтарская пляска человека, который именовал себя Чингис-Коном в честь другого непобежденного смутьяна, подошла к концу.
После чего “ситроен” продолжил свой путь, а Кон, оглядевшись в надежде, что этот дружеский кивок относился не к нему, а к кому-то другому, был вынужден посмотреть правде в глаза: губернатор Французской Полинезии приветствовал именно его, Кона, причем необычайно любезно.
У него задрожали колени. Это приветствие не могло относиться к отщепенцу Кону, отпетому хулигану и распутнику, чье поведение и само присутствие на Таити было для каждого, кто достоин называться человеком, личным оскорблением и которого только вмешательство Бизьена да тень великого предшественника спасали от высылки.
Следовательно, ответ один.
Кона не держали ноги. Он с перевернутым лицом опустился на скамейку:
– Боже милосердный!
– Что с тобой стряслось, Кон?
– Со мной поздоровался губернатор.
Меева пожала плечами:
– Ты спятил?
– Говорю тебе, он со мной поздоровался.
– Лечись!
Это и впрямь выглядело совершенно невероятным, и Кон засомневался, не померещилось ли ему.
– Ладно, посмотрим, – решил он. – Посидим подождем, пока он проедет обратно.
Долго ждать не пришлось. Правая рука губернатора Кайбас проехал на своей “симке” спустя десять минут. Знакомство Кона с этим государственным мужем было весьма поверхностным и ограничивалось ровно двумя словами: “Чертов босяк!”, которые Кайбас послал Кону вслед, когда тот едва не сбил его на мотоцикле на площади Маршала Жоффра. Однако на сей раз Кайбас резко затормозил и остановил машину перед скамейкой.
– А, месье Кон! Говорят, вы теперь увлекаетесь живописью? Очень бы хотелось выбраться взглянуть на ваши работы… Но, сами понимаете, вечно не хватает времени… Кстати, вы в курсе, что на Таити приезжает президент в связи с новыми испытаниями на Муруроа? Будет торжественное построение гарнизона и… хм-хм… вручение наград…
– А мне-то что до этого? – в ужасе закричал Кон.
Кайбас улыбнулся:
– Да, да, знаю, знаю… Ну… Отдыхайте, приятных вам развлечений!
Машина уехала. Кон вернулся в фарэ в полной панике, его знобило. Меева решительно схватила бутылку касторки и налила ему большую ложку. У Кона хватило присутствия духа незаметно выплеснуть ее в горшок с геранью, затем он вышел из дому, улегся в гамак, прикрыл лицо капитанской фуражкой и попытался взять себя в руки. Волноваться не стоит, все объясняется просто: история с Гогеном стала для властей хорошим уроком, и теперь все чиновники, от низших до высших, стараются показать, каким уважением, дружелюбием, можно даже сказать, любовью окружены художники на Таити. Он слегка пришел в себя. Гамак висел чуть в стороне от дома, между двумя высокими деревьями, в чьих густо переплетенных ветвях цвело, казалось, неисчислимое множество сверкающих голубых цветов – небо. Где-то далеко, над рифом Уана, рокотал Океан, и это успокаивало, как успокаивают далекие раскаты грома. Кон позвал Мееву, и она прилегла рядом. Ее большое теплое тело защищало его от внешнего мира, как Великая Китайская стена. Закат застал их вместе и одел лиловатым пурпуром, потом опустилась тьма и укрыла их с заботливым участием, которое она испокон веков дарит беглецам.
