– Как правило, мисс Энн, молодые леди не…
Энни уперла руки в боки и посмотрела на Дворецкого Супервзглядом. Правда-правда.
– Мистер Боулз-Фицпатрик, мы живем в Америке.
Он посмотрел на нее. На меня. И опять на нее. И, наконец, сказал:
– Да, мы в Америке. Мы оба сопроводим вас.
Я-то надеялся совсем на другое.
Но мы пошли ее сопровождать.
Наверное, со стороны это была просто умора: три человека выгуливают одну таксу мимо зелено-бурых азалий Кечумов, мимо зелено-бурых рододендронов Бриггсов, мимо зеленого падуба Роккаслов с россыпью красных ягод, мимо засохших петуний Кертджи; доходят до ворот Билли Кольта и ждут, пока Нед сделает свои дела, а потом еще ждут у лилейников – уже пожелтевших, конец октября все-таки, – пока Нед делает то, что ему позарез надо сделать.
А пока Нед делал то, что ему надо было сделать, Энни посмотрела на меня и спросила:
– Папа не вернется домой?
Меня начало мутить. Казалось, вот-вот стошнит. Как будто я такса.
– Мама говорила с тобой о папе? – спросил я.
– Он не вернется? – опять спросила Энни.
– Ты лучше поговори с мамой, – сказал я.
– Молодой господин Картер, – сказал Дворецкий. Таким голосом, который слышишь разве что в тихих снах. – Мисс Энн задает своему старшему брату вопрос.
Я посмотрел на Дворецкого.
– Вы все слили.
– Она просит старшего брата сказать ей правду, – сказал он.
Нед расправился с лилейниками.
В Голубых горах в Австралии вы бы даже не обратили внимания на лилейники наподобие тех, которые растут у ворот Билли Кольта. В Голубых горах в Австралии у всех растений здоровенные листья, и все они затеняют друг дружку, и с них все время капает вода, потому что то и дело случаются тропические грозы, и заросли там такие густые, что вряд ли продерешься, даже если попробовать. Такие густые, что под ними почти не видно земли.
В Голубых горах в Австралии Нед потерялся бы в один момент, едва сойдя с тропы. И как знать, что за змеи шуршат в низкой траве, поджидая его? В Голубых горах в Австралии почти все змеи, поджидающие, пока ты сойдешь с тропы, ядовиты. Один укус – и ты не успеешь добраться живым до домика лесника. Просто не доживешь, и точка.
Надо следить за всем повнимательнее, потому что в Голубых горах в Австралии есть то, чего ты просто не можешь разглядеть. И то, что ты, будь твоя воля, и разглядывать бы не стал. И то, о чем ты, будь твоя воля, говорить не стал бы.
– Он не вернется? – спросила Энни.
– Да, – сказал я. – Он не вернется.
Дворецкий взял у Энни поводок, а Энни обхватила меня руками, прижалась лбом к моей груди и заревела.
И никак не унималась.
Мы там очень долго стояли – так долго, что Нед решил еще раз сходить в лилейники.
А когда он собрался сходить в них третий раз – вот сколько мы там простояли, – Энни подняла глаза и спросила:
– Мы сделали что-то не так?
Я посмотрел на Дворецкого.
– Мисс Энн хочет услышать от вас правду, – сказал он.
Я притянул Энни к себе и сказал:
– Ты ничего «не так» не делала.
И мы все вместе пошли обратно.
Дома Дворецкий сказал, что мне надо привести себя в порядок, и я постоял под душем – струи молотили по мне, как австралийская тропическая гроза, – а когда я вернулся в гостиную, Энни, Шарли, Эмили и мама сидели все вместе на диване, сидели и все вместе плакали. Я примостился рядом – на диване было довольно тесно, и Эмили забралась ко мне на колени – такого очень давно не бывало – и обхватила меня руками за шею так, словно, если она перестанет за меня держаться, весь мир погибнет. Мне показалось, что она уже никогда меня от себя не отпустит. И знаете что? Мне тоже не хотелось ее от себя отпускать – никогда-никогда.
В тот вечер мама предложила поужинать пиццей, а Дворецкий сказал:
– Мадам, позвольте возразить.
– Давайте без пререканий, хотя бы сегодня, – сказала мама.
Он посмотрел на нее.
– Пицца – итальянское блюдо.
– И всем моим детям она нравится, – продолжила мама.
– А вы когда-нибудь пробовали пиццу? – спросил я.
– Молодой господин Картер, возможно, вы не расслышали, но я только что напомнил о ее национальной принадлежности: пицца – итальянское блюдо.
– Это и значит – быть беспристрастным, чтобы проникнуть в истину и высказать ее?
– Всему есть предел – и мудрым изречениям тоже, – сказал Дворецкий.
– Как вы можете говорить, что вам не нравится пицца, если вы ее никогда не пробовали?
– И все же я могу так говорить об очень многих вещах: о мозгах обезьяны, щупальцах кальмара, китовом жире. Я уверенно включаю пиццу в список того, что, как я точно знаю, вызовет у меня отвращение, даже если я это не пробовал. Оставим за скобками тот факт, что благоразумный человек всегда избегает еды, подаваемой на стол не прямо с кухни, а из автомобиля.
– А можно заказать с пепперони? – спросила Эмили.
– И с ананасами? – спросила Шарли.
Мама посмотрела на Дворецкого.
– Хотя бы разок.
– И с ветчиной? – спросила Эмили.
У Дворецкого вырвался вздох глубочайшего отчаяния – как будто ему сказали, что вот-вот наступит конец света или еще что-нибудь такое.
– Семь бед – один ответ, – сказал он и пошел к телефону.
