— Янки золото, как Штюрмеру и обещали, нам доставили полностью, и золота у нас сейчас в загашнике почти три с половиной тысячи тонн. Но если мыть всего по сотне тонн в год, то еще нам тут пахать придется пятнадцать лет.
— А если сидеть на попе ровно и ничего не делать, то и за двадцать пять можно постараться. Пока у нас есть невостребованный трудовой ресурс, я предлагаю потихоньку начинать освоение Мурунтау.
— А харя у нас не треснет?
— Отнюдь. И как раз ситуация политически подходящая: засуха, Россия тратит миллионы на системы орошения всего, что только можно и нельзя оросить — так что если мы начнем строить оросительную системы в Кызылкумах, никто и ухом не поведет. А водопровод там придется строить, боюсь, минимум года три…
— Что тебе для водопровода надо?
— Лично мне вообще ничего не надо. А водопровод будет строить… я тут нашел одного поручика отставного, который еще до войны как раз занимался постройкой всяких систем водоснабжения, так вот он хочет протянуть там две трубы, железобетонных трубы диаметром по три метра. Так что ему будет нужен бетон, железо опять же арматурное, могучая электростанция… скорее всего угольная, поэтому там и железная дорога, чтобы этот уголь возить, понадобится.
— А у нас…
— А у нас ничего этого нет, поэтому начинать строительство рудника в Мурунтау нужно с металлургического комбината в Караганде. Андрюш, Кригер-Войновскому ты поручишь постройку железки в Караганду?
— А ты на легкие работы свалить хочешь?
— Именно так. Мы тут подумали, и я займусь постройкой металлургических заводов в районе Борзи и неподалеку от Урги. Есть мнение, что в тех краях можно через пару лет снимать по миллиону тонн стального проката в год. И я постараюсь это мнение оправдать.
— Из тебя же металлург…
— Ну я же сказал: наше всё — это железные дороги. И чтобы их выстроить, чтобы трассы проложить… я с народом пообщался и понял: лучше меня или тебя сейчас никто трассу нужных дорог не проложит. Но ты занят, так что у меня и выбора-то нет. Только ты мне все же помочь немного должен будешь.
— Трассы прокладывать? Это я, конечно могу, но…
— Нет. Ты мне жену ненадолго одолжи: там придется с монголами очень серьезно договариваться, а сам я с этим точно не справлюсь. Ну а «мать всех монголов»…
— Тогда сам с ней договаривайся. Только очень осторожно, у нее, конечно, токсикоз вроде не особо и сильный, но всякими подручными предметами она кидается исключительно метко.
— Поздравляю, и тебя, и особенно Юмсун. Но я теперь не знаю: тащить ее в поезде…
— Поговори с ней. Из Библиотекарей она, мне кажется, самая вменяемая получилась. А когда ты туда ехать собираешься?
— Теперь уже, как я понимаю, чем раньше, тем лучше. Где сейчас Юмсун, ты не в курсе?
Четырнадцатого июня Александр Александрович на аэродроме, расположенном возле лаборатории Рябушинского, с сильным волнением ждал начала испытаний его новой машины. Совершенно новой, ни на что ранее известное вообще непохожей. Изготовленной целиком из алюминия (точнее, из каких-то алюминиевых сплавов), с двумя моторами, каждый из которых мощностью превышал семьсот «лошадок», формой более схожий с какой-то рыбой, нежели с самолетами…
Когда ему такой самолет предложил разработать Федор Николаевич Тетеркин, инженер Архангельский разве что не рассмеялся тому в лицо, ведь параметры машины, запрошенные этим очень молодым товарищем, находились далеко за пределами разумного. А когда он вдобавок еще и маленькую модельку будущего самолета ему показал, т Александр Александрович решил, что товарищ явно переучился. Однако Николай Егорович с огромным удовольствием эту модельку обсчитал и сообщил одному из своих лучших учеников, что молодой, но все же инженер Тетеркин вовсе не бредит. А после того как Боря Юрьев рассчитал для новой машины конструкцию исключительно эффективных пропеллеров, работа над новым самолетом пошла очень быстро. То есть для такой машины просто невероятно быстро — и менее чем через два года самолет был уже построен и подготовлен для опытных полетов.
Александр Александрович с волнением смотрел на стоящую возле ангара машину, возле которой копошились инженеры из группы обслуживания, и — именно из-за волнения, мешающего ему спокойно дожидаться важнейшего момента — он не удержался и задал спокойно сидящему рядом Федору Тетеркину вопрос, который не давал ему покоя уже почти два года:
— Федор Николаевич, а почему для разработки этого самолета вы выбрали именно меня? Ведь в нашей группе, по мнению Николая Егоровича, лучшим был Андрей Николаевич…