— Да, всё нормально, — слежу за ним настороженно, и сердце подпрыгивает к горлу, когда его глаза задерживаются на моем лице. — Просто начала беспокоиться.
Его взгляд кажется удивленным, брови сдвигаются.
— Почему?
Сжимаю губы.
— Потому что тебя не было почти два дня. Это слишком долго, чтобы обходиться без еды или еще чего-то…
Неожиданно он усмехается.
— Ты врешь.
Сглатываю комок в горле, проводя ладонями по бедрам.
— Не понимаю, о чем ты.
— Почему ты беспокоилась?
— Ты исчез на два дня, — повторяю с оттенком раздражения в голосе. — Весомая причина для беспокойства.
— Из-за того, что я не ел?
— Из-за того, что ты мог быть мертв, — выпаливаю, игнорируя его ухмылку на чертовски красивом лице, которая сводит меня с ума.
Тёрнер наклоняется, упираясь локтями в колени.
— Чтобы убить меня, нужно куда больше, Эмерсин. Поверь.
— Рада это слышать, — бормочу я, чувствуя, как грудь вздымается, вдыхая запах его нового одеколона. Заставляю себя отвести глаза. — Приму это к сведению.
Он приподнимает бровь.
— Интересная вещь, на которую стоит обратить внимание.
— Ты цепляешься к каждому моему слову, — отвечаю ему. — Будто это я пропала на два дня.
Тёрнер пожимает плечами, но его взгляд темнеет, когда он вновь ловит мой.
— Мне нравится, когда ты вся на взводе, Эм.
Мои рот приоткрывается, но я не могу подобрать слов, когда Тёрнер встает, оставляя меня сидеть на диване и следить за тем, как он уходит. Глаза провожают его до самой кухни. Не хочу признавать, что его слова произвели на меня впечатление — или как он повлиял на меня той ночью в спальне, — но когда я меняю положение, чтобы устроиться поудобнее, влажность между ног говорит сама за себя.
Так быстро меня еще никто не возбуждал.
Прикусываю губу, когда он прислоняется к стойке, сложив руки на широкой груди. Он замкнутый и сложный, но это не мешает мне отчаянно хотеть узнать о нем больше. Даже не могу объяснить, почему. В нем есть что-то опасное, но и что-то сломленное…
И это притягивает меня больше, чем хочется признавать.
В голове снова всплывают воспоминания о его прикосновениях, что пугает меня так же, как и возбуждает. Тёрнер — ходячий красный флаг, но стоит его взгляду смягчиться, и все сирены умолкают, — и это пугает почти так же сильно, как снежная буря.
Ругаю себя мысленно.
Я заставил ее покраснеть, и после двух дней, проведенных между сном и явью, я чувствую себя немного лучше. Она пришла искать меня, и я воспринимаю это, как своего рода, комплимент. Конечно, если бы я переборщил с дозировкой, она бы нашла мой труп, разлагающийся на протяжении сорока восьми часов.
Но никто не искал меня уже много лет. Она пришла за мной через два дня, и не потому, что ей было сложно разжечь огонь или нужна была помощь. Она просто волновалась… обо мне.
И это всё, о чем я могу думать, сидя напротив нее за столом и разделяя паршивый ужин из макарон, и замороженной курицы с пармезаном. Мне не хотелось прилагать усилия, чтобы приготовить что-то получше, но и заставлять ее готовить я тоже не собирался.
— Отстой, знаю, — говорю, когда она подносит вилку с макаронами ко рту.
Она пожимает плечами.
— Бывало и похуже.
— Расскажи. Что самое отвратительное ты когда-либо ела?
Эмерсин улыбается.
— Ну, наверное, тот раз, когда я поела в рыбном ресторане, и рыба оказалась недожаренной.
— Рыбу можно есть сырой, — возражаю я. — Так что, возможно, она и была дерьмовой на вкус, но, по крайней мере, она бы тебя не убила.
Ее красивые зеленые глаза сужаются при виде моей усмешки.
— Если только ее не хранили неправильно.
Что ж, рад, что ты выжила.
Я усмехаюсь, чувствуя легкость в теле после сна. Знаю, что не могу позволить себе расслабиться, но сейчас я в порядке. Никакого сильного желания убить ее в затуманенном яростью состоянии. Голова ясная, и, черт возьми, я сижу за столом с привлекательной женщиной — той, от которой не могу отвести взгляд. Может, дело в том, что нас засыпало снегом или в том, что я давно не был рядом с людьми, но это кажется чем-то бо̀льшим. Она заряжает воздух вокруг меня.
— А что самое ужасное, что ты когда-либо ел? — она кладет вилку рядом с почти опустевшей тарелкой.
— Хм, не знаю, — я ерзаю на стуле. — Наверное, мясной рулет моей мамы.
— Это жестоко, — она смеется, ее легкий и звонкий голос пробирает меня до костей. — Бедная твоя мама.
— Не думаю, что она в состоянии беспокоиться об этом, находясь на шести футов12 под землей, — хмурюсь, убивая свое хорошее настроение.
Эмерсин замолкает на несколько мгновений, и я снова начинаю себя ненавидеть.
— Сожалею о твоей утрате, — наконец произносит она.
Я игнорирую ее слова, ненавидя эту фразу, но решаю не показывать этого. Она не знает ничего о моей жизни. Провожу вилкой по тарелке.
— А что насчет твоей семьи?