На нем написано единственное слово —
Внизу нацарапан номер телефона, и я несколько долгих мгновений смотрю на цифры, пока мои мысли терзают воспоминания о ней в моей постели. Жить без нее и так достаточно тяжело, а теперь мой разум переключился на то, чтобы напомнить мне, насколько мучительна эта потеря. Я засовываю открытку в карман, затем возвращаюсь через ворота, закрывая и крепко запирая их. Я больше не притворяюсь, что «запираю»18 их. Я не хочу, чтобы кто-то снова появлялся здесь.
Я иду обратно к дому, останавливаясь, чтобы бросить остальную почту в стальную бочку, мусор в которой я сожгу позже. Затем поднимаюсь по ступеням крыльца и стряхиваю снег с ботинок. Я оглядываю заснеженный лес, и моя грудь сжимается от осознания одиночества — того самого, в котором я находил столько проклятого утешения годами. Теперь мне постоянно напоминают, что есть кто-то там, за пределами этих стен, кому не всё равно.
Ганнер тихо скулит у двери, прерывая мои мысли. Я поворачиваюсь и захожу внутрь, снимая обувь и запирая за собой дверь. Достаю открытку из куртки, когда вешаю одежду на крючок, и поднимаюсь по лестнице. Я снова смотрю на ее слова.
Я возвращаюсь в комнату, где лежит полностью заряженный телефон с четырьмя полосками сигнала. Я разблокирую его и набираю номер Эм. Мой палец зависает над зеленой кнопкой вызова, сердце стучит в ушах. Я мог бы просто спросить, как у нее сейчас дела. Узнать, захочет ли она поддерживать связь по телефону. Но узел в моем желудке подсказывает ответ. Этого никогда не будет достаточно. Я хочу быть рядом с ней так, как она того заслуживает.
Я стираю номер, но не убираю телефон. Перейдя к контактам, я прокручиваю до номера единственного человека, который всё еще может быть готов помочь мне — и сможет
— Алло? — отвечает глубокий, до боли знакомый голос.
— Привет, я не знаю… Не знаю, помнишь ли ты…
— Мартин, — выдыхает Брэдфорд. — Думаешь, я мог тебя забыть?
— Ну, думаю, нет, — усмехаюсь я, борясь с чувством, сжимающим грудь. — Я ведь пытался навредить…
— Что было, то прошло, — снова перебивает он меня. — Я не слышал тебя одиннадцать лет, Мартин. Как ты? Справляешься?
Я тяжело сглатываю.
— Эм, нет. Не совсем. Ты когда-нибудь выбираешься в обычную жизнь?
Он усмехается.
— Да, я ушел со службы десять лет назад, парень. Где ты был?
— В своей хижине, — отвечаю я ему без эмоций. — Но мне нужно с тобой поговорить… Мне нужна
Он молчит несколько мгновений.
— Я буду там завтра.
С этими словами линия обрывается, и я остаюсь с телефоном, до сих пор прижатым к моей щеке, в ступоре. Я медленно опускаю его, не уверенный, правильно ли поступил. Кладу телефон на стол и жду.
На рассвете Ганнер лает, и я выглядываю в окно, замечая черный пикап, подъезжающий к моим воротам. Пульс стучит в висках, когда я выхожу в холодное утро к воротам. Я отпираю их, и в этот момент открывается водительская дверь.
Я смотрю своему прошлому прямо в лицо.
— Выглядишь неважно, — замечает Брэдфорд, его серые глаза изучают меня из-под черной ковбойской шляпы, когда он выходит, оставляя ворота между нами. Он по-прежнему в отличной форме, и, хотя он на десять лет старше меня, я бы не стал с ним драться. Я пробовал.
И не победил.
— Мы с тобой оба знаем, что я не в порядке уже много лет, — честно говорю я ему, открывая ворота. — Но кое-что произошло, и я не думаю, что могу продолжать так жить.
Он сжимает губы и резко выдыхает, серебристо-черная щетина обрамляет его челюсть — новое дополнение.
— Не знаю, как ты умудрился продержаться так долго. Я присматривал за тобой.
— Не слишком пристально, — у меня дергается челюсть. — Иначе ты бы уже привел копов.
— Нет, они нужны мне не больше, чем тебе.
С этими словами он снова садится в свой пикап и въезжает на мою подъездную дорожку. Я закрываю ворота, запирая их не до конца — на случай, если ему нужно будет уехать.
Мои руки потеют, когда я иду к пассажирской двери, открываю ее и сажусь внутрь. Я смотрю на свои руки, пока мы в тишине едем к домику, где Ганнер тихо сидит на крыльце, наблюдая за нами.