Поворот винта полностью

– Сжег? – И я решилась: теперь или никогда. – Ты это и делал в школе?

О, что за этим последовало!

– В школе?

– Брал письма – или чужие вещи?

– Чужие вещи? – Казалось, погруженный в задумчивость, он был где-то далеко, и мои слова не сразу дошли до него, но постепенно он уяснил их смысл. – Вы думаете, я воровал?

Я готова была провалиться сквозь землю, но в тот миг не могла бы сказать, что хуже: задать джентльмену подобный вопрос или видеть, как он принял его со спокойствием, выдававшим всю глубину его падения.

– Почему тебе нельзя было возвращаться в школу?

Мои слова вызвали у Майлса всего лишь вялое удивление.

– Вы знали, что мне нельзя возвращаться?

– Я знаю все.

Он посмотрел на меня долгим и странным взглядом.

– Все?

– Да. Так ты… – Выговорить это слово было выше моих сил.

А Майлс смог и удивительно просто сказал:

– Нет, я не воровал.

Должно быть, он увидел по моему лицу, что я безусловно верю ему. И все же – хотя одна лишь нежность владела мной – я потрясла его за плечи, словно спрашивая, зачем же тогда он обрек меня на такие мучения.

– Но в чем же ты провинился?

С какой-то неизъяснимой тоской он поднял глаза к потолку и несколько раз тяжело вздохнул, словно ему не хватало воздуха. Казалось, он стоит на дне морском и тянется взглядом туда, откуда струится слабый зеленоватый свет.

– Ну, говорил разное.

– И только?

– Им это показалось достаточно.

– Чтобы выгнать тебя?

Наверное, еще ни один «изгнанник» не оправдывался так неохотно, как этот ребенок! Он вроде бы обдумывал, что сказать в ответ, но как-то отрешенно и почти беспомощно.

– Наверное, не следовало этого делать.

– И кому же ты говорил?

Он явно старался вспомнить, но память ничего ему не подсказывала.

– Не помню!

Майлс едва ли не с улыбкой признавался в своем отчаянном поражении, он безоговорочно сдавался мне на милость. Тут бы победительнице и пощадить его. Но в упоении триумфом я забыла всякую осторожность и не хотела замечать, что его признание не сблизило, а, напротив, еще более отдалило нас.

– Может быть, всем говорил? – упорствовала я.

– Нет, не всем… – Он грустно покачал головой. – Не помню, как их звали.

– Стало быть, многим?

– Нет, только тем, кто мне нравился.

Тем, кто ему нравился? Мне показалось, что там, куда я прорываюсь, не свет, а еще более кромешный мрак, и понемногу сквозь жалость, наполнявшую все мое существо, стало прокрадываться совсем другое чувство, во мне все громче говорила тревога: а что, если он не виноват? От этой мысли у меня помутилось в голове, и я едва не лишилась чувств, – ведь если он и вправду не виновен, то, господи, кто же тогда я? Это настолько ошеломило меня, что я разжала руки, и Майлс, тяжело вздохнув, отвернулся к окну, за которым по-прежнему никого не было, и я вдруг мучительно пожалела, что мне не от кого укрывать его.

– Они повторяли твои слова другим мальчикам? – помолчав, спросила я.

Майлс чуть отстранился от меня, все так же тяжело вздыхая, все с тем же обреченным видом узника, смирившегося с неволей. И вновь, как незадолго до того, он устремил взгляд на окно, откуда шел тусклый свет, как будто лишился последней опоры в жизни, с невыразимой тоской.

– Да, – наконец проговорил он, – наверное, повторяли. Тем, кто им нравился, – добавил он.

Признаться, я рассчитывала на большее, но продолжила допрос:

– И все это дошло?..

– До учителей? Да, – ответил он просто. – Но я не предполагал, что они станут рассказывать.

– Учителя? Нет, они ничего не объяснили. Потому-то я и спрашиваю тебя.

Он вновь повернулся ко мне своим прекрасным лицом, пылавшим как в лихорадке.

– Да, это было бы очень нехорошо.

– Нехорошо?

– Писать домой о том, что я иногда говорил.

Не могу передать, каким причудливым противоречием прозвучали эти слова в его устах. И в невольном порыве я воскликнула:

– Вздор! – Но тут же спросила строгим голосом: – Что же ты говорил?

Суровость, прозвучавшая в вопросе, пристала его судье, его палачу; мой тон оттолкнул мальчика, и он вновь отвернулся к окну. В тот же миг, невольно вскрикнув, я одним прыжком настигла его и прижала к себе. Словно для того, чтобы не допустить ответа, не дать прозвучать признанию, вернулся омерзительный виновник всех наших несчастий – вновь за окном белело знакомое лицо с печатью проклятия. Я едва не лишилась чувств, поняв, что все придется начинать заново, и, самое страшное, своим безумным порывом полностью выдала себя. Я еще не успела схватить Майлса, а лицо его уже озарилось догадкой, но он еще сомневался, и на глазах его по-прежнему лежала печать. Воодушевленная его замешательством, я со всей страстью ринулась в бой до полной победы.

– Больше никогда, никогда, никогда! – исступленно закричала я призраку, прижимая к себе мальчика.

– Она здесь? – прерывающимся голосом спросил Майлс, поняв, что не к нему обращены мои слова.

Потрясенно ахнув, я переспросила:

– Она?

– Мисс Джессел, мисс Джессел! – с внезапной яростью крикнул он.

Растерявшись от неожиданности, я связала его слова с отъездом Флоры и поторопилась успокоить его.