— Х-харчи! — сказал из-за приоткрывшейся двери голос штурмана.
— Есть харч! — отозвался Сейберт и положил ручку.
В эту ночь стояли у баржей, высоких и длинных, с бородатыми баржевиками, с запахом смолы и сырой гнили, — «Достойный» поодаль впереди, «Дельный» и «Деятельный» сзади борт о борт.
Над черной Волгой черное небо и холодный ветер. Огни в селе на том берегу и слабо освещенные миноносцы. В носовом кубрике смех и балалайка, — чего грустить морякам? А на берегу истошный собачий лай, темень, дичь и пустота.
Это очередная ночь на походе. Это отдых.
Штурман черным силуэтом возник в освещенном квадрате кают-компанейского люка. В руках его желтым отсветом блестел пузатый супник.
Когда глаза привыкли к темноте, штурман осторожно подошел к подветренному борту и одним взмахом выплеснул супник. Петух и суп сплошной массой шлепнулись в воду.
— Чего с супом? Зачем вылил? — спросил из темноты голос комиссара.
— Готово! — ответил штурман. — Желчь!
— Какая такая желчь?
И штурман пространно и яростно объяснил, что в каждом петухе имеется желчный пузырь, что давить его никак нельзя, что механик — дурак, и сам он, конечно, ни при чем. (Штурман в кают-компании выслушал много нелестного, был виноват, а потому вдвойне раздражен.)
— Хороший суп вышел? — обрадовался неожиданный голос кока. В нем было злорадство и была язвительность, которых штурман не выдержал.
Он плевался в темноту, и брань его, заикаясь, походила на пулеметный огонь. Он остановился только когда выпустил всю ленту.
— Здорово! -И комиссар расхохотался. То, что он услышал, было настолько необычно, что он забыл рассердиться.
В Нижний Новгород революция пришла эшелонами, составами снарядов, матросскими фуражками и управлением военного порта. Город притих и, ничего не понимая, озирался, а внизу у Волги шла яростная, небывалая работа.
Из Сормова приходили странные суда: будто свои буксиры, но перекрашенные и с чужими именами. На них в круглых башнях из листового железа стояли полевые трехдюймовые пушки, и от этого они приобретали новую, недобрую значительность.
Сверху появились балтийские миноносцы: низкие, темные и четырехтрубные, подлинные морские змеи. Они были ненасытны и беспокойны: отбирали себе весь лучший уголь и всех лучших рабочих на вооружение. Вооружались круглые сутки, по ночам освещаясь страшной силы лампами. Слепили город, пробуя прожектора.
В Нижнем была последняя приемка материалов и боеприпасов и последний бал. С девицами в высоких ботинках, черных коротких юбках и в белых с синими воротниками матросских форменках. С чаем и леденцами в буфете, с задыхающимся в жаре духовым оркестром и танцами, горячими и головокружительными.
Из Нижнего выходили на буксирах. Пробу механизмов заканчивали на ходу. Выходили на рассвете, но весь берег чернел толпой, и вся река звенела гудками провожающих пароходов.
Выходя, коротко прощались лающими сиренами.
Валерьян Николаевич Сташкович ходил по мостику и старался внушить себе, что командует своим миноносцем, но из этого ничего не выходило.
Он, конечно, был командиром «Достойного» и даже старшим в группе. В этом сомневаться не приходилось, — он шел головным. Но все-таки отряд вел не он, а лоцман облезлого колесного буксира.
Хорошо идти на буксире несколько часов — это отдых. Можно идти дня два-три — это скучно, но спокойно. Но тридцать два дня... Валерьян Николаевич пожал плечами и остановился перед ящиком для карт. В нем вместо честной морской карты с привычной сеткой глубин и карандашной прокладкой лежало извилистое изображение голубой колбасы. Экая пакость!
Трудно идти на буксире. Особенно не зная, куда тянут и зачем.
Чехи, белые, Кама, Каспий? Но об этом Валерьян Николаевич думать не любил.
Солдат идет, куда ему приказывают.
Это была испытанная формула. Она отлично вела себя в германскую войну: Владимир с мечами и бантом, благоволение начальства и прозвище Лихой Сташкович. Прозвище, может быть, полуироническое, но лестное. Вызванное завистью к успехам по службе.
Но теперь ни службы, ни прозвища. Только команда, еще недавно величавшая благородием, а потом господином лейтенантом. Теперь она зовет — товарищ командир, и неизвестно, можно ли отдавать ей приказания.
И еще есть распущенное судовое офицерство, мальчишки вроде Сейберта. И, наконец, комиссар... Но о нем лучше не думать.
Трудно идти на буксире у революции. Без понятного назначения, без собственной воли и своего пара. По водам, не похожим на море.
Но хуже всего то, что у кают-компании отняли вестовых, и в светлый люк смотрят, как командир подметает палубу в своей каюте. Валерьян Николаевич поморщился и покосился на рулевого.
— Держите ему в корму. — И на всякий случай пояснил:— Если будем рыскать по сторонам, буксиром переломаем стойки на баке.
— Есть, — ответил рулевой, перекладывая руля.
Иному Волга, может, и вправду мать, но миноносцам она была в лучшем случае мачехой. Их строили не для Волги, и Волгу делали не для миноносцев.