И остальные дела дальше тоже хорошо пошли, после той весны я больше ни разу не голодала. Жилищно-коммунальные господа поздней осенью деньги мне возвратили, домой привезли, в акте передачи было записано: «вернуть как ошибочно взятые», но извиняться передо мной они не нашли нужным, наверное, посчитали, что я и своим родным деньгам должна была без ума обрадоваться. Что с них взять, бессовестных, привыкли бесчинствовать…
А зимой в самые лютые пятидесятиградусные морозы на крыльце пропечатывались сквозь изморозь на полу кошачьи следы, но ничем другим кот себя не проявлял. Потом я заболела, слегла. И где-то примерно на восьмой-девятый день болезни, когда в доме закончился запас дров, а я лежала в холодной кухне на диване, в болезненной дремоте понимая, что сил подняться у меня уже нет, услышала стук. Я не могла разобрать, что за штуковина барабанит по стеклу. Рывком вскочила, сама толком не осознавая, как оторвалось от дивана мое больное тело, прильнула к окну и увидела, как бурый кот спускается вниз от окна со снежного наста… И тут до меня дошло, что в суете хозяйственных дел я лишила себя друга… Настоящего друга…
Весной Семен Бабанин заболел – стал чувствовать, что сердце становится чужим. Среди ночи оно вдруг взбрыкивало, как теленок, а днем норовило на середине вдоха замереть вроде старого мерина. Ходить же по врачам Семен противился. Свою мать он схоронил совсем молодой, в больнице на глазах у врачей она и померла от почечной болезни – диагноз уже патологоанатом поставил. После ее смерти стал Семен Бабанин к докторам относиться без уважения и с немалым подозрением.
Из лекарств Семен признавал только мазь от чесотки. И всегда почтительно помнил, как еще в четвертом классе мать быстро вылечила его, раздев донага, с горем пополам насильно вымазав вонючей мазью. Чесоткой болеть ему больше не доводилось, но силу чудодейственной мази Семен крепко запомнил и держал ее у себя в доме постоянно. Войдя в возраст, когда прижимали болячки, смазывал беспокойное место чесоточной мазью. От такой процедуры организм вздрагивал, болезнь сразу проходила.
По причине отрицания докторов и на сей раз в поликлинику он особо не торопился, старался без лекарств перемогаться. Жена Валентина, кое-как притерпевшись за долгую совместную жизнь к противоестественному характеру мужа, лишний раз по пустякам его не тревожила. Теперь же, учуяв неладное с мужниным здоровьем, до того раздухарилась, что каждый день поедом ела, гнала в больницу.
– Ступай, старый черт, обследуйся… лечиться тебе таблетками и уколами надо… загнешься ведь как пить дать с мазью своей чесотошной, – ругалась Валентина почитай по всему дню. Тронутый жениным вниманием, Семен месяца через три позволил уговорить себя.
Участковый врач, Герберт Арнольдович, известный на весь район философскими раздумьями и ненасытной любовью к дорогому коньяку, на жалобы Семена только руками развел:
– А что же вы, батенька, желать изволили, шестой десяток разменяли… Ваша кардиограмма – согласно возраста…
Семена от таких речей начало меленько потряхивать:
– Моей левой ноге пятьдесят два года, болит с детства. Правая нога тоже всю жизнь со мной прожила, а ведь не побеспокоила ни разу, хотя и ей вроде за пятьдесят?!
Семен покраснел, не зная, что бы такое еще сказать веское, но ничего дельного на ум ему не подоспело. Он в сердцах вскочил со стула и резвым шагом вымахнул из кабинета, вдарив кулаком по двери.
– Доктора называются, полполиклиники их перемерло, себя вылечить не могут! Возраст ему мой помеха… Да я от работы, которая с мальства без передыху, надсадился. А Герберт этот пожизненно в докторах, тяжельше карандаша в руках ничего не держал, вот и не разбирается в болезнях, – бурчал Семен в автобусе всю дорогу. Но ближе к дому чуток гонора сбавил, попритих – силы оставил на объяснение с Валентиной. Неловко все же было в глаза ей смотреть, переживает за него человек, а тут такая ерунда приключилась… Не сдержался опять…
Волновался напрасно. Валентина будто именно такого результата и ждала от его лечебной прогулки.
– Ладно, Сема, уймись, разошелся. Ничего, не всяк помирает, кто хворает. Ежели не хочешь у местных дурачков лечиться, неволить не буду. Но завтра до поликлиники, уж будь добр, прогуляйся за направлением в край – к умным врачам поедешь обследоваться, – только это и промолвила.
Семен хотел возразить, но споткнувшись о желтые огоньки в жениных глазах, сразу примолк. Он похожие огоньки у нее видел, когда соседскую Нюрку, которая страшней войны германской, за сараем спьяну приобнял. Хоть и было это лет двадцать с гаком назад, и спиртного принял он тогда без меры, если на Нюрку польстился, только очень хорошо запомнил, в каком гневе его женушка обретаться может. И всеобщее мнение, что у него жена благоразумная, когда синяки от сковородника на морде прошли, опроверг в собственных размышлениях начисто, но руки сразу перестал к чужим бабам тянуть.
