Я тоже ничего не мог понять.
- Он спросил, как зовут ее. Я ответил...
Володя был похож сейчас на обиженного ребенка. Губы надуты, и в глазах чуть ли не слезы.
- Да брось! - сказал я. - Давай лучше закурим.
- Тебе хорошо говорить... А у меня все на мази было... И все из-за этого...
Меня не меньше Володи беспокоило случившееся.
- Придет лейтенант - наверно, скажет, что и почему.
Возвратились ребята, провожавшие Люсю и Клаву.
- Что произошло? Она бежит, орет, а он идет за ней и кричит: "Стой! Не трону! Стой!"
Володя продолжал ворчать:
- И надо же в такой момент...
Наутро Люся и Клава недоумевали:
- Может, они знакомые были? С Валькой-то?
- Как убежала вчера, так и не пришла. Не ночевала!
- А ваш лейтенант ничего вам не сказал?
- Куда же она денется теперь? Неужто одна ушла?
- Не ровен час, путалась с немцами...
- И такие были... Одним каторга, а другим удовольствие. Пристраивалась...
- Красавица! Нечего сказать!
- Нет, что-то здесь... Не может так...
- А ведь какой прикидывалась!
Мы недоумевали не меньше женщин. Лейтенант Соколов ни вчера, ни сегодня, после подъема и когда мы завтракали, не проронил ни слова.
И вдруг Хильда, молча стоявшая с женщинами, тихо произнесла:
- Зи вар ди фрау айнес дойчен СС оффициере! Зи загте мир зелбст унд бат швайген! Абер их каните зи фрюер бис цум айнтритт дер руссен!*
_______________
* Она была женой немецкого офицера СС! Она сама мне сказала и просила молчать! Но я знала их и видела раньше, до прихода русских! (нем.)
Через два дня нам с лейтенантом Соколовым удалось вырваться в Лигниц. Мы ехали на попутных, и всю дорогу комвзвода молчал. Обронил лишь несколько слов:
- Проголосуем!
- Влезай!
- Здесь сойдем...
- Теперь близко...
Я смотрел на Соколова и не узнавал его.
Он постарел за эти дни, осунулся. Морщины под глазами. Седина. Или я не замечал ее прежде? Нет, прежде у него не было ни одного седого волоса. Да и рано: ведь лейтенанту тридцать два.
Когда мы сошли на повороте, чтобы поймать следующую машину, Соколов долго тер глаза. Видно, они болели от бессонницы. И потом, в Лигнице, тоже тер их. И глаза его стали красными, воспаленными и еще более старыми.
По существу, я совсем не знал Соколова, но в нем было для меня что-то притягательное. Люди, ясные с первого взгляда, наверное, не так интересны.
Но вот что происходило сейчас с Соколовым? О чем он мучительно думал? Чем терзался? И что значила для него эта встреча с Валей-Валентиной?
Уже когда мы сидели в госпитале у Бунькова, я все ждал: вот сейчас он заговорит об этом, ведь друзья...
Но разговор шел обычный - о здоровье старшего лейтенанта, о дивизионе, о делах на фронте, о союзниках, которые наконец-то раскачались со вторым фронтом. И Соколов не вспоминал случившегося.
Я ёрзал на стуле рядом с койкой старшего лейтенанта, без конца поправляя сползавший с моих плеч халат. Палата выздоравливающих, в которой лежал Буньков, гудела. Забивали "козла". Сражались в шахматы. Смеялись, рассказывая что-то забавное. Шелестели газеты. Стучали костыли. Скрипели койки.
Дважды зашла сестра, сказав предостерегающе:
- Мальчики!
Ее не слушали. Только один из выздоравливающих оторвался от домино и бросил:
- Гоните! Хоть сейчас! С радостью превеликой!
Буньков рассказывал:
- ...А затем вот сюда перевели. Здесь поживее, сам видишь. И народ хороший, веселый. Надоело только всем. И в самом деле обидно. Война к финишу идет, а мы тут загораем! Бока пролеживаем...
Потом взглянул на меня:
- Миш, чего мы парня мучаем? Смотри, извелся совсем. Давай отпустим. А обратно вы завтра?
- Завтра утром, - подтвердил Соколов. - Куда же сегодня?..
- Да, поздно, - согласился старший лейтенант. - Так ты беги. Вот и адрес припас.
Он достал из тумбочки клочок газеты.
- Я еще к Петрову зайду, - сказал я, принимая бумажку.
- А Петров, он в третьем отделении, двадцать седьмая палата. Это соседний корпус слева. Третий этаж. Забеги да и привет передай от нас.
Мы договорились с Соколовым встретиться утром, в восемь, у госпиталя.
Макака, увидев меня, пустил слезу.
- Через часок к тебе еще лейтенант Соколов зайдет. Он здесь, сообщил я.
Витя поправился на госпитальных харчах и даже как-то посолиднел.
- Дней через десять обещают отпустить. Представляешь? А Буньков! О, какой Буньков! Я просто влюбился в него. Представляешь, ранение у него серьезное, не то что у меня, а он мне каждый день записки присылал. Смешные такие: мол, не унывай, Макака, мы еще с тобой повоюем, даже после операции. А потом заходить стал, и во дворе мы каждый день встречаемся. Я прямо не знаю, как его и благодарить. Никогда не думал, что он такой!
Макака рассказывал взахлеб, и взахлеб спрашивал, и опять рассказывал.
- А у нас Шукурбек... И так глупо... - сказал я.
