Тут тоже приходится только удивляться, как два столь различных философских и общечеловеческих опыта приходят к одним и тем же конструктивным выводам. Целесообразность есть, действительно, синтез необходимости и свободы. Целесообразный предмет диктует своим фактом некоторую причинную необходимость, без которой цель не может быть достигнута. Но, с другой стороны, тот же предмет требует и свободного достижения цели, так как иначе нужно будет говорить не о цели, а просто о самой обыкновенной причинности. Эйдос и у Плотина есть и "причина" и "цель" - это здесь обычная терминология. Далее, целесообразность эта должна быть формальной. Плотин тут сказал бы иначе. "Форма" для него есть эйдос. Он и сказал бы, что красота есть умная целесообразность. Здесь, стало быть, расхождение между Плотином и Кантом дофилософски-опытное, но никак не конструктивное. Наконец, "представление цели" нарушило бы своеобразие и чистоту эстетического предмета так же, как и удовольствие "через понятие". Цель должна быть абсолютно имманентна предмету и никак не вне его (что повело бы за пределы эстетики), но этот имманентизм и не позволяет в искусстве видеть и формулировать ее отдельно. Из Плотина здесь достаточно вспомнить учение о том, что в Уме "бытие" и "причина" - одно и то же, что в нем бытие и смысл - одно и то же, что целое в нем неотделимо от каждой части и пр.
Наконец, "четвертый момент" суждения вкуса (по модальности) утверждает:
"Прекрасно то, что познается без [посредства] понятия, как предмет необходимого удовольствия" (§22){50}.
Это определение также вполне соответствует плотиновскому учению о необходимости ума в отличие от текучего непостоянства чувственности.
Таким образом, аналитика прекрасного у Канта есть субъективистически-трансцендентальный дублет к учению Плотина об умной красоте, подобно тому как рассудок, разум и способность суждения есть дублет неоплатонической интеллигибельной триады.
3. Плотин и Кант о гении
За интеллигибельной триадой в неоплатонизме следует переход к душе, а душа, по Плотину, есть живое творчество космоса и всего, что в нем. Что же мы находим вместо этого у Канта? Тут нам предстоит точно так же столкнуться с весьма интересными вещами, переходя, как это и естественно, от аналитики прекрасного к "дедукции чистых эстетических суждений".
а) Если аналитика вскрывает основные понятия, категории прекрасного, то дальше следует вывод суждений прекрасного, то есть возникает вопрос о природе с точки зрения приложимости к ней эстетической способности человека. Когда речь идет только о суждении относительно прекрасных предметов, то мы находимся всецело в сфере вкуса, то есть в сфере эстетических оценок. Природа еще и творима нами в эстетическом смысле. Конечно, речь идет не о каком-нибудь вещественном или субстанциальном творчестве, но все еще о творчестве прекрасных представлений относительно вещей. Однако мы можем так переставить, скомбинировать и изменить вещи мира, что они станут объектами не наших логических операций или моральных поступков, но именно объектами прекрасных представлений, то есть для художественного творчества. Тут уже мало одного вкуса, одних оценок. Должна быть такая особая способность души, которая не оценивает, а создает прекрасные предметы. Эту способность Кант и называет гением (§ 48){51}.
Уже сейчас, на первых же порах, мы ясно ощущаем единство направления мысли Канта и Плотина. Плотин от ума переходит к его осуществлению, к душе. И Кант переходит от прекрасного вообще к прекрасному в природе и искусстве. Плотин называет душой способность осуществлять умную сферу в природе. И Кант ищет ту всеобщую сферу, которая приводит от прекрасного вообще к прекрасным вещам в природе и искусстве. Оба философа с одного и того же пункта системы начинают говорить о гении. Если припомним, гений у Плотина как раз и есть сфера творчества души в космосе, анализ трактата III 5), когда душа берется не сама по себе, но именно с точки зрения своих творческих функций в телесном. То же самое у Канта.
б) Но присмотримся ближе к этому учению Канта о гении. Мы найдем здесь массу мыслей, способных быть отличными комментариями к плотиновскому учению о гении.
"Гений, - пишет Кант (§46), - это талант (природное дарование), который дает правило искусству. А так как талант, как прирожденная продуктивная способность художника, сам относится к природе, то можно было бы выразиться и так, что гений - это художественное свойство души (ingenium), через которое природа дает искусству правила".
