Однажды утром она подходит к задней двери, открывает и видит столбы дыма, как раз там, где и ожидала, – на юге. Она зовет Фрэнка, они стоят вдвоем и смотрят. Дым густой, черный, маслянистый – как от взрыва. Она не знает, о чем думает Фрэнк, она тревожится за детей. Уже несколько недель ни одного письма, да и неудивительно. Почта ведь не работает.
Через пятнадцать минут к ним во двор заезжает Кларков грузовик. Это очень странно, потому что в последнее время никто никуда не ездит. С Кларком еще какой-то человек, миссис Барридж его узнает: он живет южнее, через три фермы от них, переехал сюда года три-четыре назад. Выходит Фрэнк, и мужчины о чем-то говорят. Подгоняют машину к насосу, забирают остатки бесценного бензина, закачивают в бензобак грузовика. Фрэнк снова заходит в дом. Говорит, что дальше по дороге что-то случилось, и они поедут и попробуют разобраться, и чтобы она не волновалась. Фрэнк проходит в заднюю комнату и выносит винтовку, спрашивает, где дробовик. Она говорит, что не знает. Он ищет дробовик, но тщетно – она слышит, как он ругается, а при ней он никогда не ругается. Наконец Фрэнк сдается, выходит, целует ее на прощание, что тоже странно, и говорит, что вернется через пару часов. Она смотрит, как отъезжает грузовик туда, где тянется дым, она знает, что Фрэнк не вернется. Она даже не плачет, потому что готова – она молча прощалась с ним годами.
Она входит в дом и закрывает дверь. Ей пятьдесят один, у нее больные ноги, она не знает, куда идти, но понимает, что здесь оставаться нельзя. Понабежит голодный народ, те, кто сможет уйти подальше от города – молодые и сильные люди, а ее дом – как маяк, дающий позывные о тепле, уюте, еде. Кто-то отвоюет дом, только не она.
Она идет наверх, роется в шкафу, надевает толстые рейтузы и два самых теплых свитера. Она спускается вниз на кухню и собирает еду, которую сможет унести: изюм, кулинарный шоколад, чернослив и курагу, полбуханки хлеба, кусок сыра, сухое молоко. Все это она кладет в портативный холодильник. Затем она достает дробовик. Может, стоит пристрелить домашнюю скотину, кур, телят и поросенка, чтоб не достались чужим, но она не знает, как это делать, она в жизни никого не убивала, всегда Фрэнк этим занимался, поэтому она просто открывает хлев и задние ворота – за ними луг. Дай бог, скотина разбежится, хотя вряд ли.
Она прощается с домом; ах да, зубная щетка: она не любит это ощущение во рту, когда зубы не чищены. Она не спускается в погреб, где стоят аккуратно запечатанные бутылки и банки, красные, желтые, фиолетовые, – она прямо видит, как все это будет разбросано по полу, посреди липкой лужи, похожей на кровь. Те, кто придет, ничего не пощадят – наедятся, а остальное уничтожат. Может, самой поджечь дом, размышляет она, пока это не сделали другие.
Миссис Барридж сидит за кухонным столом. На оборотной страничке отрывного календаря – это будет понедельник – она написала «овсяная каша» – ровным почерком школьницы, за который всегда получала пятерки, почерк у нее и теперь красивый. А вот с собаками проблема. Она колеблется, потом спускает их с цепи, но не выпускает за ворота, чтобы не пошли с ней: в критический момент они могут ее выдать. Она идет на север, ступая в тяжелых ботинках, несет в руках парку – потому что еще не настолько холодно, – и свой провиант, и дробовик, он уже заряжен. Она минует кладбище, где покоятся ее отец и мать, ее бабушка и дедушка. Прежде тут была церковь, но шестнадцать лет назад она сгорела: построили новую – ближе к шоссе. Предки Фрэнка – до самого прадеда – похоронены на другом кладбище, они англиканцы, хотя Фрэнк ничего не соблюдает. Дорога пуста, и миссис Барридж чувствует себя чуточку глупо. А что, если она ошиблась и Фрэнк все-таки вернется, что, если на самом деле ничего не произошло. Маргарин, пишет она. Она приготовит к воскресенью лимонную меренгу, двое из детей приедут на ужин.
Вечереет, она устала. Эта местность вроде незнакома, хотя миссис Барридж шла все по той же знакомой дороге и никуда не сворачивала, она много раз ездила тут с Фрэнком. Но одно дело на машине, другое – пешком. По одну сторону дороги – поле и ни одного дома, по другую – лесок, через водопропускную трубу под дорогой течет речушка. Миссис Барридж становится на колени, чтобы попить, вода холодна как лед, с привкусом ржавчины. К ночи ударит мороз, она чувствует. Надевает парку и перчатки и сворачивает к лесу – оттуда ее не увидят. Там она поест изюм и сыр и пригреется где-нибудь, подождет, когда взойдет луна, а потом снова отправится в путь. Уже довольно темно. Пахнет лесом, землей, прелыми листьями.
И тут она замечает красный всполох и не успевает обернуться, как уже видит – не может быть, чтоб так быстро, – она видит справа костерок, а возле него на корточках сидят двое мужчин. Они тоже ее заметили: один поднялся и направляется к ней. Она видит оскал его улыбки, он думает, легкая добыча. Он что-то говорит, и здесь она путается, поскольку не знает, как говорят люди в такой одежде.
