Эдвард, который возвращался по тропинке, увидел Сару на краю колодца, с поднятыми руками. Господи, подумал он, она сейчас туда прыгнет. Он хотел крикнуть ей, чтобы она остановилась, но побоялся испугать. Можно подбежать сзади и схватить… но она услышит. И он ждал в страхе, а Сара не двигалась. Он думал, что вот сейчас Сара кинется туда – и что ему делать? Но она разжала кулак и что-то бросила в колодец. Затем повернулась, сделала шаг и села возле камня на корточки.
– Сара, – сказал он. Она закрыла лицо ладонями. Он опустился на колени. – Что случилось? Тебе плохо?
Она замотала головой. Похоже, она плакала – закрыв лицо руками, беззвучно, даже плечи не вздрагивали. Эдвард был в ужасе. Он научился справляться с Сарой, Сарой, к которой привык, несмотря на все ее выверты. Нет, он к этому не готов. Она всегда была сильнее его.
– Пойдем, – сказал он, а сам был напуган, растерян. – Пообедаешь, и тебе станет легче. – Он говорил это и понимал, как это глупо, но в кои-то веки не последовало ни снисходительной улыбки, ни колкой насмешки. – Ты ли это? – сказал Эдвард с мольбой, словно только так можно встряхнуть ее, вернуть прежнюю твердую Сару.
Она подняла голову, и Эдвард похолодел от страха. Он думал, что увидит другое лицо, другую женщину, совсем незнакомую, а может, там вообще не будет лица. Но вместо этого он увидел – и это было едва ли не страшнее – просто Сару, такую, как всегда.
Она вытащила из сумки клинекс и вытерла нос. В этом вся я, подумала она. Поднялась, снова огладила платье, взяла сумку и складной зонтик.
– Я хочу апельсин, – сказала она. – Тут продают апельсины, напротив касс. Я видела, когда мы туда заходили. Ты нашел свою птицу?
Роб не сразу увидел, что солнце слепит ей глаза. Когда он все-таки заметил – потому что она щурилась, – он откатил коляску, потрогал мягкие прогретые подлокотники, на которых покоились ее тонкие оголенные руки, зафиксированные кожаными ремешками. Нужно было надеть ей шляпу, им всегда говорят: берегите от солнечного удара. До сих пор было солнечно целыми днями, хотя ночью случилась гроза. Но ей без конца забывали надевать шляпу.
– Они забыли надеть тебе шляпу, – сказал он. – Вот дураки. – Потом показал ей следующий фрагмент пазла, который они раскладывали на подставке. – Кладем сюда? – Потому что она сделала слабый жест левой рукой, означающий да. Она практически не контролировала своих движений. И еще он следил за ее глазами и лицом. Она могла двигать глазами, хотя голова дергалась, как рыба на крючке, если она волновалась. Она не владела мимикой, и он вечно гадал – то ли она пытается улыбнуться, то ли просто ее рот сводит непроизвольной судорогой: ее тело не отвечало на огромную силу воли, которая чудилась ему в ее глазах, – словно маленький отчаянный зверек в железном капкане. И она не могла выбраться! Тело пристегнуто к инвалидной коляске, заточено в клетку скобок, подставок, стальных колес, но все потому, что и сама она заточена в собственном теле, словно участвовала в дерганом, уродливом карнавальном шествии. Если высвободить ее из коляски, она свалится, опрокинется, как тряпичная кукла, с грохотом провалится сквозь пространство. Она была здесь одной из самых тяжелых, сказала ему Пэм, физиотерапевт.
Но все говорили, что Джордан смышленая, очень смышленая: просто удивительно, на что она способна. Она могла сказать да, пошевелив левой рукой, а значит, могла играть в игры, отвечать на вопросы, указать, чего хочет. Просто от инструктора требуется больше терпения, и еще – нужно уметь угадывать. Это требовало времени, но после того как она два раза подряд выиграла у него в шашки, и он даже не поддавался, Роб мечтал проводить с ней все свое время, много времени. Он подумывал научить ее играть в шахматы. Но слишком много фигур, каждая ходит по-своему, на одну игру уйдет несколько недель. Он представил, как она томится внутри своего тела и ждет, когда он отгадает фигуру.
Джордан не делала сейчас никаких знаков, и тогда он перевернул фрагмент пазла. Да, тотчас сказала ее рука, и он вложил фрагмент в ячейку. На картинке жираф, два жирафа, очень смешные, карикатура. Наверняка она не видела жирафа ни в жизни, ни на картинке.
– Скучно, да? – спросил он.
– Да, – ответила она.
– Как насчет шашек?
Да, она хотела играть в шашки.
– Ладно, губительница, – сказал он. – Но на этот раз я у тебя выиграю. – Ее голубые глаза уставились на него, рот дрогнул. Ему так хотелось, чтобы она умела улыбаться. Он покатил коляску, чтобы сдать пазл и получить взамен шашки.
Он поражался ее способностям. Удивительный ум, даже страшно: ее ум пойман в ловушку и задыхается там. Может, она гений – кто знает? Несомненно, она знала и чувствовала то, что от остальных людей ускользает. Когда эти синие глаза смотрели на него, ясные и холодные, твердые, словно мятные карамельки, ему казалось, она видит его насквозь, минуя всю его наигранную веселость доброго дядюшки, – он-то знал, что наигранную. Рядом с Джордан он даже думать боялся. Она уловит мысль с ходу, и почему-то ему было важно, как она к нему относится.
