На другой картинке, которая как будто бы не имела отношения к Онестусу, были изображены фантастические сцены. Женщины разговаривали с деревьями, из крон выглядывали существа с волосами из листьев и цветущих сережек. Мужчины обсуждали что-то с духами моря, облепленными мелкими рачками. Фигуры из дыма сидели в очагах, скрестив ноги, сверкая огненными глазами. Оллевин запечатлела духов ветра и камня с глазами из листьев и перьев. Это были прекрасные существа, нарисованные с любовью. Жрица как будто рисовала портреты своих родичей.
А потом – огонь.
Мужчины и женщины были привязаны к столбам посреди костров, пламя пожирало их тела. Служитель с ненавистью указывал на них пальцем. Дометики были вырезаны на столбах, начерчены на земле вокруг костров. Рты несчастных раскрылись в крике.
Женщину заперли в клетку, под клеткой развели огонь.
Таких рисунков было много, очень много; и повсюду были их Знаки, повсюду был огонь.
Хелльвир пришлось отвернуться. Ее мутило от ужаса и отвращения. Она потянулась к Эльзевиру, взяла его на руки, прижала к себе и с удивлением заметила, что дрожит. Что это такое? Уж наверняка не то, что она искала. Хелльвир надеялась найти рассказы об их Едином Боге, какие-то тайны, связанные с происхождением веры, но не… это. Не это.
– Зачем они это делали? – прошептала Хелльвир, обращаясь к ворону.
Эльзевир лишь щелкнул клювом. Он не знал.
Хелльвир снова взглянула на рисунки, несмотря на ужас и отвращение, и вдруг заметила еще одну картинку, спрятанную под другими. Она вытащила ее и вздрогнула. Она видела это прежде.
Книга служителя Лайуса лежала в ее мешке. Хелльвир листала ее, пока не нашла гравюру с коленопреклоненным человеком, окруженным черными тварями с когтями и клыками. Аллегорические изображения лжи и греха, стремящихся заставить добрых людей сойти с пути, ведущего к праведности, лишить их Обещания. Точно такая же картинка была и в дневнике Альцифера.
«В Галгоросе нет места таким, как мы».
– Так вот почему мама боится? – прошептала Хелльвир. – Она боится не того, что
Эльзевир уселся ей на колено и взглянул на нее своими умными глазками-бусинками.
– Мне кажется, верно и то и другое, – ответил он.
– Но это же было в позапрошлом веке, – возразила Хелльвир. – В стране, которая находится за сотни миль отсюда. Здесь не может произойти ничего подобного.
Эльзевир взъерошил перья.
– Ты прекрасно знаешь, что это не так, – печально произнес ворон.
Хелльвир смотрела на своего друга. Не так уж много времени прошло с того дня, когда она обнаружила его мертвым на пороге дома Миландры, со свернутой шеей, обвязанной пучком болиголова, – послание и предупреждение. Хелльвир похолодела от дурного предчувствия и снова уставилась на рисунки.
– Значит, я тоже должна бояться? – прошептала она.
Хелльвир полистала книгу священника и нашла описание Столпов; около каждого из двенадцати лучей звезды был нарисован Знак. Она сравнила их с дометиками, вырезанными на дереве, выжженными на коже еретиков, но символы оказались такими сложными, что она не могла в них разобраться. Некоторые вообще не походили на Знаки Двенадцати Столпов, которыми руководствовались верующие, следовавшие по Тропе Света.
– Что все это значит? – спросила она у птицы.
– Это было давно, – сказал Эльзевир. – Возможно, их вера стала более милосердной.
Ворон слегка потянул Хелльвир за волосы – так он обычно выражал свою любовь. Она уткнулась лицом в его черные перья.
Она искала правду об Онестусе. И нашла правду – но не ту, которую искала. Если существо с черными глазами было Онестусом… тогда она заключила сделку с божеством, от имени которого творились чудовищные злодеяния.
Осень в Рочидейне оказалась намного холоднее, чем ожидала Хелльвир. Заморозки сгубили фрукты и овощи в садах монастыря; даже травы, которые она выращивала в теплицах, замерзли и погибли. В монастырь приходило больше людей, чем раньше, – людей, которые жили на улицах, которым некуда было идти. Теперь по ночам невозможно было спать под открытым небом.
