Оказавшись в небольшой гостиной, где в витринах, или на столах, или в комодах были выставлены изделия ремесленников из разных стран, Ипполит почувствовал себя немного стесненным и особенно, когда обнаружил присутствие Перрины Адоль, более чем когда-либо похожей на богиню Юнону. Юноша поздоровался:
— Мадам Адоль, я пришел…
Она резко перебила его:
— Я знаю, зачем ты пришел! И, если хочешь знать мое мнение, я тебе скажу — не нравится мне такое замужество для дочери! Двадцать лет воспитывать дочь, краше которой нет никого в городе, чтобы потом отдать ее такому ничтожеству, как ты, от этого и матерью быть не захочешь!
Юноша хотел возразить:
— Позвольте, мадам Адоль.
— Не позволю, и я тебя предупреждаю: в этом доме не вздумай разговаривать громче, чем я! И потом, ты берешь Пимпренетту — потому что она на это согласна, идиотка! — но ты ее берешь без единого су! Только то, что на ней, и то, что она сможет унести из одежды в самом паршивом из ее чемоданов. Но поскольку ты, дешевый соблазнитель, ее так любишь, я думаю, тебе это безразлично.
— Конечно, мне это безразлично!
— Не разговаривай со мной таким тоном или я тебя так разукрашу, что месяц в себя будешь приходить!
— А когда свадьба, мадам Адоль?
— Когда у тебя, у голодранца, будут деньги, чтобы заплатить за нее! Пимпренетта!
Сверху, с лестницы, донесся до них кислый голос девушки:
— Что?
— Спускайся! Твое ничтожество тебя ожидает!
Она пулей слетела вниз, вообразив, что пришел Бруно, и резко остановилась, увидев, что это младший Доле.
— Что ты хочешь?
— Как это, что я хочу? Ты же была согласна, разве нет?
Пимпренетта посмотрела на мать с наигранной наивностью:
— Ты понимаешь, о чем он говорит?
Перрина была слишком счастлива перемене в дочери, поэтому беззастенчиво включилась в игру.
— Знаешь, не обращай внимания. У Доле все чокнутые — от отца до сына!
Ипполит больше не мог терпеть. Он закричал:
— Вы что, обе издеваетесь надо мной?
Мадам Адоль посмотрела на него с презрением:
— Потише, парень, потише… если не хочешь нарваться на неприятности…
Но юноша уже вышел из себя и никак не мог успокоиться:
— Вы еще обо мне услышите! А вы, Дьедонне, что вы на это скажете, ведь меня оскорбили в вашем доме!
— Я? Я ничего не скажу… я никогда ничего не говорю… Но, если тебя интересует мое мнение, я думаю, что будет лучше, если ты уйдешь отсюда.
Стремительным движением Ипполит достал из кармана нож.
— А если я вас перережу, как свиней, перед тем как уйти?
Перрина Адоль была здравомыслящей женщиной и, когда потребовалось, не стала считаться ни с какими расходами. Оставив мужу возможность охать от страха, она схватила великолепную вазу, привезенную из Гонконга, цвет которой напоминал неподражаемый синий цвет китайской старины, и разбила ее с уханьем дровосека о череп молодого Доле. Тот грохнулся на пол без малейшего сопротивления. Перрина ухватила поверженного за ворот пиджака и выволокла на улицу. А соседу, удивленно взирающему на эти упражнения, она лишь сказала:
— Вы не поверите, он позволил себе прийти просить руки моей дочери!
Дьедонне встретил вернувшуюся жену причитаниями:
— Ты его, случайно, не убила?
Она пожала плечами:
— Какое это имеет значение! Пимпренетта, обними меня, моя красавица!
Девушка бросилась в объятия матери и замурлыкала, как кошечка.
— Я очень довольна, мой котеночек, что ты больше не выходишь замуж…
Пимпренетта резко высвободилась.
— Но я выхожу замуж!
— Ты выхо… И за кого же это?
— За Бруно Маспи!
Сосед, который еще оставался на тротуаре, рассказывал потом, что был уверен, что в этот момент на семейство Адолей совершили нападение непонятно откуда взявшиеся зулусы — такая там началась сумасшедшая беготня, судорожные вскрики и умоляющие голоса. Дом сотрясался изнутри. Люди высовывались из окон и спрашивали друг у друга о причине шума. Перрине пришлось показаться на пороге дома, чтобы успокоить взбудораженных жителей улицы.
— Ну и что? Неужели я не имею права кое-что выяснить в своей семье?
В этот самый момент Ипполит открыл глаза. При виде мадам Адоль он вскочил и что есть мочи бросился наутек.
Фонтан-Богач с удивлением смотрел на Бруно:
— Ну, мой мальчик, если я тебя правильно понял, ты обвиняешь меня в укрывательстве драгоценностей, стоимостью в миллион, которые украл этот Итальянец, отошедший в мир иной, оказавшись в Старом Порту? (Он набожно перекрестился.) И потом, эта кража сегодня ночью на улице Парадиз… Бруно, ты меня разочаровываешь. Можно подумать, что ты меня не знаешь?
Добродушное и честное лицо скупщика исказилось от сильного волнения, и, если бы Бруно не сталкивался с ним на протяжении всего детства, он бы в это поверил.
— Ты прекрасно знаешь, что я никогда не прикасаюсь к товару, за которым тянется кровь.
— Вы единственный, кто может собрать необходимые деньги.
Польщенный, Фонтан выпятил грудь:
— В каком-то смысле ты прав… и, честно говоря, я даже немного задет тем, что ничего об этом не слышал… Но если я что-нибудь узнаю, ты можешь на меня рассчитывать, я тебя предупрежу.
Они друг другу притворно улыбнулись, зная, что каждый из них лжет.
— Ты ведь не уйдешь, не выпив немного.
