Виктор принялся настраивать радиоприемник, который тут же выдал сотни радиостанций, вещающих на арабском, фарси, еще на каких-то смежных языках. Но вот какая-то станция с английским языком едва пробилась в эфир. Арабский диджей неплохо справлялся с языком потенциального врага, хоть и говорил с заметным акцентом:
— А сейчас от компании друзей, которые хотят передать привет своему другу по прозвищу Крест, прозвучит его любимая песня.
— Странно. Крест — в мусульманской стране. И не боятся же, — удивилась Саломея.
— Так отож, — согласился Лавров, — мир меняется. Скоро и сюда революция придет…
Лавров не успел закончить очередную шутку, как в колонках зазвучал мотив знакомой песни на русском языке, от которой все замерло внутри. Хит молодости — «Наутилус Помпилиус», «Прогулки по воде». Вспомнилось беспечное студенчество, зимний парк Шевченко после лекций в университете, прогулки по снегу… как по воде… Песня — сила. Песня — протест. Против чего? А молодость — всегда протест. Против всего, лишь бы нашлось применение растущему организму.
— И Андрей закричал: «Я покину причал, если ты не откроешь секрет», — беззвучно шептали губы Виктора вместе с голосом Бутусова в динамике.
Чем теперь, через годы, была эта песня? Его жизнью. Его заблудшей душой. Его судьбой вечного странника, мыкающегося по всем континентам, несмотря ни на что. Он опять улетел со своей многострадальной родины, даже из тихой обители, даже из монастыря. Что есть вера, когда желание лететь вдаль сильнее? Что есть безверие, когда вера в себя — сильнее любой другой?
— Видишь, там, на горе, возвышается крест. Под ним десяток солдат. Повиси-ка на нем, — вполголоса пел журналист. Он вдруг увидел, как Саломея, сидящая за спиной, отстукивает ладонью по колену ритм музыки, подхватывая последний припев неизвестной ей песни: — А когда надоест, возвращайся назад гулять по воде, гулять по воде, гулять по воде со мной…
Ночью не спалось. Виктор глядел в потолок и слушал неровное дыхание Саломеи, лежащей лицом к окну. Она всеми силами пыталась сделать вид, что уснула, но тщетно. Так продолжалось долго, и наконец девушка, потеряв терпение, села и развернулась лицом к Виктору:
— Ты ничего не хочешь у меня спросить?
— Обычно женщина спрашивает: «Ты ничего не хочешь объяснить мне?» — сквозь смех заметил Виктор.
— Тебя не интересует, почему за мной гоняется половина боевиков Ближнего Востока?
— Ну, это еще не половина. Так, мелкие группы непрофессионалов, — не скрывая улыбки, сказал Лавров.
— А тебя не смутило, что меня знает Скейен?
— Нет. Мало ли кто кого и где знал. Меня не интересует твое прошлое. Меня интересует твое настоящее, когда я рядом с тобой.
— А что тубус — это не просто десница святого, ты не задумывался?
— Нет, не задумывался. Мне он не нужен, — спокойно ответил Виктор, потряхивая ступней, торчащей из-под покрывала, и закинув руки за голову. — Я просто счастлив быть рядом с тобой и помогать во всех твоих делах.
— Но мне казалось, что ты…
Саломея поражалась поведению Виктора, а он был спокоен настолько, что это даже раздражало.
— Я — журналист, — просто заявил Лавров. — Всего лишь, и не более.
— Но мне казалось, что ты поехал со мной…
— Я поехал потому, что меня попросил настоятель моего монастыря. А потом… просто вместе с тобой. Как ты считаешь, могут быть у мужчины, которому под пятьдесят, свои привязанности? Видимо, плохой из меня инок, раз согрешил на службе… и не раз.
Светлана молча смотрела на Виктора, который говорил так спокойно, будто сидел на лужайке перед домом в кресле-качалке, укрытый клетчатым пледом, и ждал, когда нерасторопная прислуга принесет ему бланманже.
— И тебя ничто не волнует? — Саломея готова была сорваться.
— Волнует. Когда ты нервничаешь. Я хочу, чтобы ты была спокойна. Мы не очень сильно устаем, не быстро бегаем, и даже когда кого-то приходится убить, не особенно переживаем. Ведь мы вместе.
Виктор смотрел на девушку таким обыденным, домашним, почти детским взглядом, что трудно было поверить в то, как он вчера вечером легко управился там, у ворот Адада.
— Ты шутишь? Или…?
— Не требуй от меня слишком много, Светочка, — продолжал Лавров, — ведь я всего-навсего журналист, который приехал сюда без кинокамеры и даже без диктофона. Будем считать это туристической поездкой.
Светлана совсем не знала, как вести себя в этом случае. Виктор притворялся обывателем, приехавшим на курорт. Вот сейчас он встанет, почешет волосатое пузо под майкой, наденет тапочки-шлепки и, сладко зевая, отправится в туалет. И она почти угадала — Виктор почесал живот и зевнул, но не более.
Что-то заставило Саломею лечь рядом с ним и прижаться щекой к его рельефному, татуированному наколкой спецназа плечу.
— Я давно хотела тебя спросить. У тебя есть дети?
— Да, я не бесплоден. И это радует.
— Так, может быть, у тебя и жена есть? — вскинулась Саломея.
— Может, и есть.
Лицо девушки окаменело. Виктор заметил это.
— Видишь ли, Светочка, я считаю, что любовь должна быть свободной. Но ради любви, ради человека, с которым ты в данный момент находишься, ты должен сделать все, что можешь. И даже больше.
