Среди верующих курдов-езидов во всем мире считается религиозным долгом раз в жизни посетить храм Лалеш, форма куполов которого символизирует солнечные лучи, падающие на землю. Нигде больше в мире не встретить столь самобытного и при этом столь органичного смешения античной и арабо-мусульманской архитектуры.
И если бывший храм Солнца, а сегодня езидский храм Лалеш считается двором у входа в рай, тогда Мосул — тот плодородный сад, что с ним соседствует. Здесь можно вдыхать аромат апельсиновых деревьев, кедровой древесины, свежей зелени. Стоит только взглянуть! Полюбоваться на яркие краски бугенвиллеи, олеандра и гибискуса и прислушаться к шуму воды Белого родника. Что же он нам поведает?
— После того как Мосул был завоеван мусульманами, в городе началось строительство мечети Омейядов, от изначального здания которой сохранился минарет. — Лавров указал на 52-метровое строение, наклонившееся, как Пизанская башня. — Ее прозвали Аль-Хадба — «горбун».
Виктор и Светлана прогуливались, осматривая достопримечательности внешне спокойного Мосула, и журналист демонстрировал свои познания, рассказывая девушке все, что знал. Однако он сделал паузу, взглянул на Саломею и прочитал в ее глазах: «Черт бы тебя побрал, Лавров, с твоими талантами историка и экскурсовода! Ты долго будешь надо мной издеваться?»
— Свет, я просто хотел немножко разгрузить тебя. Отвлечь, — пояснил он.
— Витя, мне очень плохо. Я хранитель и не смогла уберечь длань…
— Мы найдем твою длань! Ну, вернее, не твою, а Иоанна Крестителя…
— Что ты такое говоришь? Где ты ее будешь искать? На Манхэттене? Или сразу на полянке у Белого дома, где жена президента сажает кабачки?
— Я не думаю, что тубус покинул континент. — Виктор посмотрел на свои берцы.
— С его связями ему никакая таможня не помеха…
— Да дело даже не в таможне. Ему нет смысла везти длань куда-то. Зачем ему длань?
Виктор остановился, и Саломея застыла вместе с ним.
— Ну зачем ему длань? — повторил вопрос Виктор. — На самых известных аукционах за нее много не дадут. Недавно одна компания пыталась продать мумию сестры фараона. За миллиард долларов.
— И что? — в предвкушении спросила Саломея.
— Ничего. Фальшивкой оказалась. — Виктор продолжил движение. — Спектральный анализ показал, что мощам всего сто двадцать лет. Просто нашли где-то столетнюю мумию и выдали за находку в египетской пирамиде. Да и так особого интереса этот артефакт не вызвал.
— Я понимаю, к чему ты клонишь. — Встав перед ним, девушка зашагала спиной вперед, к Виктору лицом, как на свидании где-нибудь в парке.
— Я к тому, что… Вот сама подумай. Скейен бросил Абу Хамзе баул с деньгами. Судя по объему, килограмм двадцать-тридцать. То есть где-то два-три миллиона долларов. Так?
— Так.
— Сколько может стоить длань? Пять миллионов долларов? Десять? Двадцать? Нужно ли миллиардеру нанимать армию бандитов, раскручивать целую агентурную сеть, чтобы заработать 15–20 миллионов долларов? Да у него одних процентов по банкам больше в десятки раз — никуда ни бегать, ни ходить не надо. Итак, я еще раз спрашиваю — для чего ему длань?
— Не знаю. Я только хранитель. — Саломея опустила глаза и остановилась в растерянности.
— Очень хорошо! — воскликнул Виктор. — Начальник продуктового склада не знает, что такое макароны по-флотски!
— Ну, может быть, он действительно решил «обнулить» этот мир? Коснуться дланью головы Иоанна Крестителя и…
— …и ты в это веришь?
— А ты веришь? — спросила Саломея, глядя Виктору прямо в глаза.
Они стояли посреди улицы и смотрели друг на друга, как будто окружающего мира не существовало. Он — сверху вниз, она — высоко подняв голову.
— Ты веришь? — повторила сербка.
— Знаешь, Света, после того, как я побывал на Тибете и принял участие в обряде открытия ворот в Шамбалу… Когда вдруг все взорвалось и в горной пещере оказалось двое мертвых четырехметровых мужчин с голубой кожей… После этого я готов поверить во все, что угодно…
— Да-а-а? — вырвалось у пораженной Саломеи.
— Вот поэтому я и думаю, что обряд, если он и будет, пройдет здесь, на Ближнем Востоке. Полицейский вертолет был из Мосула, значит, начнем поиски именно отсюда.
Мосул может гордиться тем, что принадлежит древнейшей из урбанистических цивилизаций, где постоянно кипит жизнь. И даже по ночам шумит его неугомонное население. Толчея на базарах, эхо в переулках. Здесь царит неутомимый кочевнический дух.
— Мне нравится этот город! — вздохнул Виктор за рулем внедорожника «Тойота Лэнд Крузер 200», который взял напрокат сразу по приезде в Ирак.
Лавров и Саломея, вдоволь нагулявшись по Мосулу, возвращались в гостиницу. Огни ночного города в любой стране мира навевают ощущение уюта. Сразу вспоминается:
Вот уж окна напротив зажглись.
Шум плиты. Разогретый ужин.
Этот запах вечерний так нужен,
Чтобы знать, что не кончилась жизнь…
Хорошо, что окна зажглись…
— Чье это? — задумчиво произнесла Светлана, услышав цитату.
— Андрюха Мартынов, старый товарищ из Киева. Просто городской интеллигент.
— Очень проникновенно… как в жизни, — вздохнула сербка.
— Ага…
