Я скользнул по загадочному человеку взглядом и, не останавливаясь, протопал вперед. Здороваться тоже не стал. Вряд ли ему просто очень нравится прикрывать лицо тенью шляпы. Наверное, какой-то соглядатай или секретный доносчик. В конце концов, уверен, у Берии они точно были. Хочет товарищ остаться неприметным. Ну так на здоровье. Зачем смущать человека.
Но когда я уже отдалился от незнакомца на приличное расстояние и мне просто оставалось выйти из дома, между лопаток ощутимо засвербело. Я на автомате, чисто интуитивно оглянулся. Мужик в шляпе стоял посреди коридора и пялился прямо на меня. Честно говоря, стало не по себе. Прямо как в триллере каком-то. Я демонстративно отвернулся и вышел из дома на улицу. Тем более, молчаливый чекист уже сидел в машине, ожидая моего появления.
Мы добрались до школы в такой же гробовой тишине. Он даже на прощание элементарного «до свидания» не сказал. И вот с той встречи минуло два дня. Два дня тишины. Ни Бекетова, ни Клячина я так и не увидел.
Зато крайне странно вел себя Шипко. Он после моего возвращения все время косился на меня при каждой возможности. Однако, стоило мне посмотреть на него в ответ, тут же отворачивался. И еще, сложилось такое ощущение, будто Панасыч хотел о чем-то поговорить. Или спросить. Или предупредить. Не знаю. Каждый раз, стоило нам встретиться взглядами, Шипко резко отводил глаза. И при этом я видел по его лицу, он с трудом держит в себе что-то рвущееся наружу. В общем, поведение воспитателя тоже не добавляло ни позитива, ни спокойствия.
И вот сейчас, скорее всего, причиной моего пробуждения было именно это состояние ожидания, которое из-за всей ситуации, касавшийся Клячина, часов, деда, а теперь ещё Берии, вызывало в моей душе сильный стресс.
— Хоть рубашку надень, — громким шепотом сказал мне вслед Бернес. — Холодно же.
— Я сейчас вас прибью, — сообщил из-под одеяла недовольный Подкидыш. — Один ходит тут, ногами шаркает. Второй шипит, как змея подколодная…
— Да ниче. Пойдёт, — я натянул куртку прямо на майку и направился к выходу.
Ваньке ничего отвечать не стал. Его можно понять. Он последние несколько дней со своим радиоделом вообще очумел. Его грузят на этих личных, индивидуальных занятиях так, что у Подкидыша даже сил на препирательства с Панасычем не остаётся. А это вообще уж, из ряда вон. Не знаю, кого там из Ивана готовят.
Остановился возле входа в барак, запахнул посильнее куртку и посмотрел вдаль, туда, где вот-вот встанет солнце.
А потом вдруг, вообще не знаю, почему, в башке словно сцена из фильма, всплыла та встреча в коридоре. Мужик в шляпе… Он ведь непросто так показался мне приятным. Как может быть приятен незнакомый человек, который просто идёт мимо. Я его узнал! Вернее, не совсем я. Подсознание, наверное, узнало какие-то детали и черты. А дошло это до меня только сейчас. Спустя два дня. Ой, деби-и-ил…
— Твою ж мать… — протянул я, глядя в одну точку. — Судоплатов. Похоже, это был Судоплатов.
И главное, совершенно непонятно, к добру такой поворот или к худу. Вот он почему, наверное, остановился. Моё лицо напомнило ему старого друга.
— Реутов!
Честно говоря, это вышло настолько неожиданно, что меня буквально подкинуло на месте. Из рассветного полумрака, который между деревьев был гораздо темнее, выступил вперёд Шипко.
— Гляньте, че делается… Опять этот убогий что-то пишет. Эй, Вицке! Ты чего там? Стихи, поди, сочиняешь? Или книжку? Ой, дура-а-а-ак.
— Он не дурак, он думает, что самый умный. Мы тут все дураки, а он весь из себя дельный. Интеллигент вшивый.
Я поворачиваюсь на голоса, которые звучат от входа в спальню. Там стоят подростки. Вернее, я оцениваю их как подростков, потому что они просто-напросто старше меня. Года на два-три, наверное. А так, если смотреть объективно, всего лишь дети. Не больше восьми или десяти лет. Сложно понять. Пацаны какие-то… мелкие, что ли, и непропорциональные. Да и видок у них — тот еще. Худые, вытянутые, с круглыми, лысыми головами. Ясное дело, что эти головы и не должны быть квадратными, но на фоне худобы, они кажутся слишком уж похожими на шар. Судя по тому, что в некоторых местах неравномерно виднеются отрастающие волосы, их стригли явно наспех и не в парикмахерской. Впрочем, как и меня.
Пацанов трое. И все трое старше. Еще, они агрессивные. Смотрят на меня с насмешкой, ухмыляются. Но за этими ухмылками виднеется оскал и злоба. Даже не волчья. Волки — они честные. Хищники, да. Но волки не подлые. Они просто по своей природе готовы напасть ради пропитания. Я знаю. Мне папа читал это в одной умной книге про животных.
Здесь же речь вовсе не о пропитании. Просто пацаны меня не любят. Они считают, что я с придурью. Называют блажным. Ненормальным. А еще они знают, что я появился в коммуне не с улицы. Знают, что мои родители не такие, как их. Мама и папа меня не бросили. Нас разлучили насильно. Сам факт, что я вообще помню родителей и совсем недавно жил в семье, этих злобных, малолетних гиен выводит из себя.
