— Насколько мне известно, немало таких «поступивших» рискнули примкнуть к Лесу. Считаешь, им подарили легкую смерть? — Элая хмыкнула, в голосе прозвучала холодная насмешка. — Они долго ещё молили о пощаде. Порой их вопли долетали далеко за стены пыточных камер. Вы-то воображали, будто «лесные» — это свобода, гармония с природой, да? Мы, бывало, тоже так думали… и горько за это поплатились.
Она наклонилась ближе, и я ощутил, как будто через холод её присутствия прошла ледяная дрожь.
— А тебе придётся заговорить, — тихо добавила она. — Если не сейчас, то завтра. У нас есть свои приёмы вытягивать правду, и смерть от пули тебе покажется милосердной. Думаешь, я не вижу, что умираешь от собственного бессилия? — змеистые нотки заскользили в её голосе. — Поверь, то, что ты чувствуешь сейчас, — лишь слабое начало. Дальше станет хуже. Гораздо хуже.
Я различал шаг Элаи, когда она, отойдя чуть в сторону, словно придирчиво изучала моё состояние. Но я продолжал молчать. Отчаяние, измученность — всё это било сильнее её слов. Да что я мог рассказать? Я и сам не понимал до конца, откуда взялась моя сила, которую теперь и вовсе утратил. Может, Ир знал бы ответ, но Ир исчез.
— Так что ж… — Элая сделала паузу, как бы подводя итоги. — Будешь молчать, значит? Ну-ну… Скоро тобой займутся по настоящему. И когда поймёшь, что смерть — это слишком лёгкая дорога, вдруг решишь по-другому.
Я не пошевелился. Голова становилась всё тяжелее. Услышав мой тяжёлый вздох, Элая Херн только презрительно фыркнула и развернулась, направляясь к выходу. Я не следил за ней взглядом, да и не мог из-за того, как стальные лапы манипулятора удерживали меня.
«Ну и пусть…» — промелькнуло в голове, и я предоставил своим мыслям погрузиться в вязкую тьму усталости.
Дальше всё было, словно в лихорадочном бреду. Мы долго куда-то летели: я по-прежнему оставался зажатым в манипуляторе, холодном и безжалостном. В какой-то момент я услышал глухой стук — видимо, машина села. Затем кто-то подошёл и грубо вытащил меня наружу, не утруждаясь аккуратностью: я брёл, шатаясь, а оковы всё так же сковывали меня по рукам и ногам. Потом мы пересекли, кажется, внутренний двор замка или похожей на него постройки — я успел лишь мельком разглядеть высокие каменные стены. Но память запечатлела лишь смутные, отрывочные образы, пока меня тащили по узким коридорам.
В конце концов меня просто бросили на холодный каменный пол, и я обессиленно покатился по нему, больно ударившись о стену. Затем они заменили мои оковы на ошейник, прикрепив короткой цепью к левому голеностопу, лишив меня возможности нормально передвигаться. Хотя левая рука осталась свободной, от этого толку было мало: мир вокруг расплывался в моей голове, а настроение катастрофически упало в болота апатии. Я не сопротивлялся, не пытался ничего сделать — силы и воля окончательно иссякли.
Сидя так в полутёмном каменном помещении, я вдруг услышал, как ворота — или дверь — отворились. В лицо ударил затхлый ветер, принесший смесь новых, ещё более отвратительных запахов. Ко мне подошли, снова не утруждаясь церемониями, ударили чем-то тяжёлым под рёбра. Я лишь коротко хрипнул, но даже не поднял головы: после всего произошедшего боль больше не пугала. Меня швырнули на жёсткую каталу, закрепив конечности железными скобами, словно распиная. Шевельнуться не представлялось возможным — я лишь судорожно глотал спертый воздух через пересохшую гортань.
Страх не ощущался, лишь какая-то тупая тоска сгрызала меня изнутри. Понимал, что не увижу своих родных, которых и так давно оставил в другом мире. Почему-то перед глазами вновь всплыла Айрэлинн — та самая девушка из Леса, что однажды спасла меня после нападения Гвалара. Как наваждение, я повернул голову вбок, и сквозь мрак коридора разглядел другую каталу — на ней лежала фигура, и даже в этом тусклом свете я узнал длинные волосы и огромные изумрудные глаза, смотревшие в пустоту. Это была точно Айрэлинн! Её тело было в не лучшем состоянии, и кто-то увозил её прочь — я попытался крикнуть, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип. Один из стражников ударил меня снова, по животу. Удар обрушил на меня новый приступ агонии, и я чуть не потерял сознание, безуспешно пытаясь хоть каплю увлажнить пересохшие губы.
Тогда я решил для себя, что это конец, полагая, что больше не будет никакой надежды на спасение. Однако я ещё не знал, что это было лишь началом моего падения. Место, куда меня привезли, превратилось в мой персональный ад, где каждый миг приносил новую волну боли и страдания, а надежда казалась столь же далёкой и недосягаемой, как солнечный свет, едва пробивающийся сквозь мрачные, беспощадные каменные своды.
