На пороге выпуска случилось ЧП. Из школы ушла Варвара Ивановна. Десятый «а» прекрасно знал, в чем дело: Пигарева! Собственно, инспектор Пигарева осталась в стороне. Виноваты они. Вывесили газету, не показав учительнице, пропустили в статьях несколько грубых грамматических ошибок. Пигарева увидела газету, велела спешно принести ее на районный смотр и подписать имя ведущего преподавателя русского языка. А им была Бахирева. Ребята спохватились только тогда, когда комиссия из роно стала проверять работу Бахиревой, и она сочла за лучшее сменить и школу, и район.
Новый преподаватель литературы со смешной фамилией Гавот был молод, напорист, но его желание расшевелить ребят, влюбить их в литературу, которую они и без того страстно любили, не встречало в классе энтузиазма. Педагог нервничал.
И вдруг на уроке литературы появилась сама Бахирева. Послушала, как Давтян что-то мямлил об истории написания Горьким романа «Мать», как ни одна из сестер Диц не могла толком изложить идею фадеевского «Разгрома». Послушала и в конце урока сказала:
— Жаль. А я думала, что сумела зажечь в вас какую-то искорку. Не стоит переживать, Ипполит Сергеевич, они недостойны.
И с этим ушла.
Вот когда началась буря. Вот когда десятый «а» обрел самостоятельность.
Аркадий Шаров. Почему это мы недостойны?
Саша Давтян. Ша, мальчики! Мало ли и раньше было уроков, которые мы не готовили?
Сильва Воскова. Да ведь нас же считают пустыми головами.
Алла Гринева. Школа не должна была отпускать Бахиреву!
Миша Хант. Мы сами подвели ее с газетой.
Сильва Воскова. Так что мы — бастуем? Я и не знала. Я думала, мы учимся, что-то знать хотим.
Лола Диц. Мы и без уроков Гавота литературу знаем.
Саша Давтян. Чего-то знаем, чего-то нет!
Сестры Диц. А ты совсем ничего не знаешь!
Юра Будыко. Это уже не довод. Это личные счеты.
Сестры Диц. Сам ты счеты и еще клуб четырех коней.
Юра Будыко. Будем учиться, как положено, или нет? Надо же в даль смотреть, а не только под ноги.
Сильва Воскова. Лично я буду учиться. И даже извинюсь.
Сестры Диц. Мы тебя не уполномачиваем.
Сильва Воскова. А я не от вас. Я — от себя.
Ника Феноменов. О чем вы думаете? Дадут нам на выпускном сочинение: «Мать» Горького — запоете!
Миша Хант. И не в этом только дело. Вообще — стыдно. Раз подвели Бахиреву и второй.
Инна Шафран. Я считаю, что педагог переживает из-за нас, а не из-за себя, и это значит, что он оказался выше нас и благороднее нас.
Майя Ратченко. Ставлю на голосование. Кто за извинение и за комсомольское отношение к литературе?
Аркадий Шаров. Ставь раздельно!
Сильва Воскова. Только вместе!
Сестры Диц. А если мы…
Сильва, Майя и Миша. Только вместе!
Алла Гринева. Одобряю! Бузить — так бузить, отвечать — так вместе!
…Сальма Ивановна спросила у дочери:
— Ты почему сегодня такая веселая пришла?
Сильва ее закружила.
— Мама, я сегодня читала на уроке Блока: «И старый мир, как пес безродный, стоит за ним, поджавши хвост…» Потом разбирала. Товарищ Гавот был доволен.
— Что же в этом особенного, Сильва?
— Мама, ты же сама говорила… Нельзя откладывать все на «потом».
…А парты чистенькие, сверкают. Придут новенькие и угадают: «До нас здесь был десятый „а“».
— Сильва, ты здесь? — в дверях их классный руководитель. — Пора готовиться к вечеру.
Девочка растерянно поднялась из-за парты.
— Я и готовлюсь, Изабелла Юльевна… Я вспоминаю. А знаете, я не хочу уходить отсюда.
Учительница кивнула.
— Рада от тебя это слышать, Сильва. Но жизнь широка…
Сильва взволнованно заговорила:
— А что нас ждет, Изабелла Юльевна? Новая парта? Вот у моих родителей, у вас была героическая юность. Вы знали Котовского, помните первые бои за Советскую власть. А будет ли у нас поле боя? Или только чертежные столы, рейсфедеры, формулы…
Учительница улыбнулась:
— Пожалуй, день самый подходящий для таких раздумий. Что тебе сказать? Обычно мы, учителя, в таких случаях всегда говорим, что ваше поле боя — вдохновенный труд, и это тоже героика. Впрочем, я как-то слышала, ты это и сама говорила своим «ежикам». — Она помолчала. — Юность у вас еще только начинается, а небо над Европой и миром хмурится. Боюсь, что испытаний вам еще хватит по уши. Совсем не праздничный разговор, — сердито оборвала она себя.
Сальма Ивановна заметила в этот день, что Сильва молчаливая, задумчивая. Свернула географическую карту в трубочку, учебники рассовала по ящикам: и все это — будто отсутствует, будто руки работают, а мысль далеко…
— Что, Сивка, жалко школу оставлять?
Кивнула.
И все в этот вечер собрались непривычно тихие, серьезные. Куда только испарилось лукавство с худощавого лица Миши Ханта? Что же ты не распеваешь свои подслушанные у старших песенки, Алла Гринева? Когда мы услышим от тебя, Юра Будыко, что Капабланка должен был сыграть не на це-пять, а на аш-семь? Да что с тобой, десятый «а»? Что ты потерял?
