Семен поднялся на гору к Соборной площади и остановился у крутого обрыва. Под ним затейливыми зигзагами тянулась железнодорожная колея, словно бы отсекавшая хуторки белых и красных мазанок друг от друга. С горы казалось, что они поддерживают тянущиеся ввысь белоснежные стены церквей и золотистые купола колоколен. В розоватой дымке утра наплывала многоколонная громада памятника Петру, увенчанная щитом и древнерусским шлемом, а слева и справа просыпались и начинали свой хлопотливый бег спадающие к реке полтавские улочки..
— Господин первый раз в нашем городе?
Не спеша обернулся: высокая девушка, большие внимательные глаза.
— Да, проездом.
— Господину есть где остановиться?
Что за надоеда! Небрежно ответил:
— У меня рекомендательное письмо к графине Елагиной.
— Простите, но вот уже год, как она переехала в Петербург.
Так можно и засыпаться! И вдруг звонкий смех:
— Семен Петрович, я же Лиза, Лиза! Не узнаете?
— Лизонька, простите. Пришел полюбоваться с горушки своей Полтавой и вдруг — филер в девичьем обличье. Почему вы здесь? Где Анна Илларионовна?
Она сжала губы.
— Я думала, вы знаете. Маме пришлось скрыться. Ловлю вас, чтобы предупредить. И у вас под окнами жандармы. Так что…
— Все это так, но я должен повидать мать.
— Она ждет вас у соседки.
…Они сидят за столом друг напротив друга, мать и сын. Они просто рады, что смотрят друг другу в глаза.
— Самоша, вырос как… Неужто такого тебя родила?
— Что вы, мама! Меня губернатор откормил. Уважает.
— Не бреши, — строго предупреждает она. — Или у меня глаз нету? Щеки завалились, как плетень у твоего дяди Ефима. Домой не потянуло еще? Или как там у вас, у смутьянов, говорится: мой дом — весь шар земной…
— О, вы ученая стали, мамо. А я вам денег немножко привез.
Всматривается в нее с болью: волосы точно снегом посыпаны, морщин прибавилось и забот, верно, тоже.
— Самоша, — она говорит резко, прямо, крутить не привыкла. — Воз тащу по привычке, сил уже ну никаких. Свалюсь — посмотри, чтобы хлопцы в люди вышли.
— Постараюсь, мамо… если на воле буду.
— Ну, значит, угадала мать, что тебя гложет. Или пусть меня любимый пес за пятку ухватит!
Ох, и любил же он ее прибаутки. Они попрощались молча.
В полночь встретились с ребятами у высокой садовой ограды.
— Меньше травы вот в том углу, — сообщил Родион.
— Двое будут копать, двое охранять, — приказал Семен.
Начали рыть Семен и репортер. Грунт был мягкий, поддавался легко, но земля не раскрыла тайн. Илье и Родиону, которые взяли полевее, повезло больше. Лопата Ильи уперлась в доски.
— Ящик! — громким шепотом позвал он Семена. — Все наверх!
Их ждало разочарование: в ящике лежала переписка эсеров. Наборные кассы они обнаружили только в третьем углу сада.
— Ура! — шепотом сказал Илья. — Харьковский пролетариат имеет свою типографию, а мой папаша — новое для него предприятие. Поздравь меня, Семен, я уже с ним примирился, и он разрешил мне один раз в неделю водиться с аферистами, то есть с вами.
Шрифты переплыли в чемоданы. Раму для печатного станка уложили в мешок. Их никто не остановил.
И через несколько дней из маленького подвального отсека через прачечную господина Фишкарева две молодые прачки начали выносить корзины, в которых вполне могло быть выстиранное и выглаженное белье, но лежали листовки. Они же разносили листовки по адресам, которыми снабдил их Семен.
— Как тебе это удалось сделать? — недоумевал Илья. — Прачки дорожат своим местом у отца.
— Рабочий человек прежде всего дорожит своим классом, — упрямо ответил Семен. — Кроме всего прочего, я сделал для них подставки, чтоб удобнее было стирать, и они поняли, что с ними говорит тоже рабочий человек.
Прокламации писали поочередно члены комитета. Однажды попросили это сделать Воскова. Полночи он не давал Илье спать, читал ему отрывки из своего обращения к новобранцам.
— Все понятно. Но просто.
— Мы же не для дворян пишем, — огорчился Семен.
Листовка имела успех. Но в тот же день прибежал Илья и сказал, что одну из прачек накрыли. Буквально в полчаса они вывезли типографию. Семен уходил последним, в дверях его чуть не сбили с ног ворвавшиеся в прачечную жандармы.
— Вы кто? — спросил офицер, руководивший обыском.
— Это наш постоянный заказчик, — ласково пояснила старшая прачка. — У них, господин офицер, белье со своей монограммой.
— Проходите, — грубо сказал офицер.
А потом — заседание комитета, которому Восков дает отчет в явках, связях, оружии, типографском имуществе.
— Предлагаю работу товарища Семена в Харькове оценить как очень полезную, — сказал человек, сидевший в углу, и Семен вдруг узнал в нем своего старого знакомого Болотова.
— Хорошо, что это ты говоришь, — заметил председатель. — Тебе и принимать от товарища Семена людей и оружие.
Семен растерялся.
— Почему «принимать»? А мне куда?
— Испугался? — пошутил председатель. — Жандармов не пугался, а от моих слов лицом аж побелел. Ну, томить не буду. Тебя уже занесли в черные списки персональных врагов династии Романовых. Выбирай сам: каторгу или эмиграцию.
В комнате наступило молчание.
— А средний путь? — спросил вовсе не своим, каким-то глуховатым голосом.
