По вагону прошел начальник эшелона, предупредил, чтоб далеко не отходили, отбытие «вот-вот». Это «вот-вот» протянулось до вечера. Сильва дважды бегала в дежурку звонить в госпиталь, но все был занят номер, на третий раз дежурный по станции ее просто выставил: «С военного объекта звонить более не дам!» Вернулась злая-презлая. Внизу резались в карты, позвали ее, презрительно сказала:
— Вы бы еще плевали — кто дальше.
Завалилась на полку. И вдруг снизу — басок сержанта: — Здравия желаю, товарищ капитан.
— Сидите, сидите, товарищи!
Она скатилась вниз, не веря себе:
— Володя!
— Сивка! А я уж думал, не найду…
Сержант мигнул соседям, и они освободили купе.
— Хорошие у тебя соседи.
Володя говорил медленно, точно ему было тяжело двигать челюстями, ртом. Лицо потемнело, шрам на шее, а глаза — те же, довоенные, удивленные и радостные.
— Хорошие, — подтвердила она. — Как же ты меня нашел?
— Бабушку твою проведал… Потом — сюда. Уже три эшелона обошел. Как ты сюда попала? Кто ты теперь?
— А пока никто, Володечка. Но делаю все, чтобы попасть на передовую. Трудно это нам, девчонкам!
— Подожди. А разве в Ленинграде не проходил и не проходит фронт?
— Проходил. Проходит. Настоящий. Трудный. Но я воевать хочу. В точном смысле слова. Может, ты думаешь, для успокоения совести? Чтоб не назвали потом тыловой крысой? Чушь! Там, где речь идет об интересах Родины, самолюбие к черту, мужество, гордость человеческая идет по большому счету, по Горькому. Что говорить, иных устраивает звание «боец фронтового тыла». Знаю — необходимо. Но для меня лично существует первый эшелон, фронт, бой, смертельный поединок с чумой. Это — аксиома. Пошел — и все! — глубоко вздохнула. — Вот и выговорилась.
Он нежно провел ладонью по ее разгоряченному лбу.
— Там трудно. И девчоночкам, и обстрелянным. Кто ты? Куда ты едешь?
— Адрес пришлю на Кронверкскую. Узнаешь у бабушки. Только не потеряйся снова. Правда, что ты был за линией?..
Володя вдруг схватил ее под локти, поднял на воздух.
— Ну, раз Сивка не отвечает на вопрос, значит, она чего-то добилась.
— Володя, я же тебя спросила, ты был…
— А раз Володя не отвечает на вопрос, — засмеялся он, — значит, нужно взять у экзаменатора второй билет.
— Ладно, я еще тебе подкину вопросик. Кто ты там? Как с людьми уживаешься? Любят тебя или только уважают?
— Кто их знает, — сказал он смешливо, — Жаровней прозвали. В честь новой профессии и, наверно, характера.
Она напряженно спросила:
— Есть кто-нибудь, кто тебе очень нравится? Очень!
Он медленно сказал:
— Да, есть. Помнишь?
Вбежали солдаты.
— Едем! Уже паровоз цепляют!
Она прижалась к Володе.
— Не хочу, чтобы мы шли врозь…
— А как же человек по Горькому? — напомнил он.
Он почувствовал что-то неладное, отставил в сторону стул, обитый китайским шелком, прошелся по толстому упругому ковру, глушившему шаги, поймал в зеркале взгляды следивших за ним людей, резко обернулся.
— Я здесь представитель Реввоенсовета и хочу знать, что мешает Сводной дивизии действовать решительно и, черт побери, отважно?
Сводная Балтийская была укомплектована моряками, курсантами, добровольцами Питера в поддержку измотанным в боях частям 7-й армии. Она появилась на свет в середине мая, когда Северный корпус Юденича и белоэстонская дивизия пробились в бреши между Чудским озером и Нарвой на ближние подступы к Петрограду. «Сводная» обороняла важнейший участок от Финского залива через Копорье до Балтийской железной дороги, но что-то стряслось, и линия фронта здесь начала трещать.
— А может, вы просто заспались в помещичьих хоромах? — спросил Восков, желая пронять собеседников.
Начдив, лениво рисовавший амурчиков, отшвырнул карандаш в сторону, встал и с достоинством ответил:
— Я отказался от хоромов добровольно, товарищ член Реввоенсовета.
Они сидели втроем в зале старой помещичьей усадьбы — мызы[22] Гостилицы, где начдив Сводной Балтийской расквартировал свой штаб. Восков знал, что Тарасов-Родионов, офицер царской армии, отличался всегда смелостью и независимостью суждений. Пренебрегая выпадами своих бывших друзей, он примкнул к революции и даже принимал участие в аресте царской семьи. Начдив — «военная косточка» и отлично понимал, чем чреват прорыв фронта.
В третьем участнике их беседы Семен был уверен, как в самом себе. Комиссар дивизии Николай Карпов вел большевистскую пропаганду еще в старой армии, за что был перед строем разжалован в рядовые, впоследствии участвовал в создании Красной гвардии, выполнял личные директивы Ленина.
Что же случилось, почему молчат эти люди?
Наконец заговорил Карпов:
— Семен Петрович, мы просили в штабе хотя бы небольшое подкрепление, но начдиву ответили так, что больше уж не захотелось разговаривать.
