Прошла неделя, и Сильва методично читала планы и карты.
— В городе пять мостов. Один — железнодорожный. К ратушной площади ведет шесть улиц. Благоустроенного пляжа, очевидно, нет.
— Верно. Как догадались?
— Ни один вид транспорта не подвозит к реке.
— Верно. А где может находиться гестапо?
— Вероятно, рядом с тюрьмой или полицией.
— А если вчитаться в план?
Задумалась. Вспомнила:
— Транспорт пущен в обход Грюненплац. Наверное, в связи с размещением на площади служб безопасности.
Все это было слишком серьезно, чтобы казаться детской игрой.
Инструктор, с которой они в последнее время перешли на «ты» и стали друг для друга «Мариной» и «Сильвой-Леной», ни разу не похвалила Сильву. Большей частью она что-то прикидывала для себя и очень сухо изрекала: «Не поверят» или: «Сойдет с очень большой натяжкой».
Но 8 сентября 1943 года — Сильва хорошо запомнила число потому, что в этот день капитулировала фашистская Италия и по этому поводу кто-то из ребят сострил, что на берег Средиземного моря их уже не забросят, — Марина, выслушав очередную Сильвину «легенду», притянула ее к себе и поцеловала. Заметив недоумение Сильвы, фыркнула:
— Не возомни о себе. Это не оценка, а знак расставания.
— Ты уезжаешь? Куда? Как же мы без тебя?
— Не я уезжаю, а ты. Начальник школы тебя вызывает — узнаешь все от него.
Сильва закружилась на месте.
— Не верится… Еду… Ты только скажи: за линию?
— Пока нет. Но поближе к ней. Поедешь в небольшой районный центр, близ которого формируются отряды для заброски в тыл к немцам. Поучишься еще кое-чему. Возможно, я приеду туда натаскивать тебя и других.
Начальник школы сообщил ей то же самое. Не назвал ни конечного пункта, ни цели отправки. Она только спросила:
— С Еленой Вишняковой… разлучаете?
Он с сожалением отметил:
— Увы, товарищ Воскова, воинские подразделения комплектуются не по дружеским связям. Но полагаю, ваши пути с подругой еще скрестятся.
И она, и Лена всплакнули.
— Ничего трагичного, — сказала Лена. — Не важно, где нас шлифуют, важно, что для одной цели.
— До свидания, моя хорошая. Хочешь — договоримся? — предложила Сильва. — Если после войны потеряем друг друга из виду или скоро окажемся там и… поймем, что в мирное возврата нет и что, словом, все уже, — подадим друг другу весть через Центр: «Ленсил» — «Лена и Сильва». Идет?
— Идет, но без потерь. Пиши и почаще.
Разыскала свой эшелон, он стоял на самом дальнем пути, предъявила документы начальнику, он бегло просмотрел.
— Порядок. — Взглянул на часы. — Отправка в двадцать четыре ноль-ноль. Не исключено, что задержат. Но быть вовремя. Сядете в шестой вагон. Там теплее.
— Спасибо. Не опоздаю.
Стремглав домой. Застала одну бабушку.
— Сильвочка… Вот хорошо… А я тебе носки теплые вяжу.
— Бабушка, милая, спасибо. Только мне все выдадут. Бабушка, я уезжаю. Мама не заходила?
— Навещала давеча. Пять минуток погостевала: «У нас, — говорит, — приток раненых». Пожалела я Сальму. В мое время притоки мы на карте находили и очень даже это славно было…
— Бабушка, никто меня не спрашивал?
— А как же, приятель твой давеча был.
— Какой приятель? Миша? Володя?
— Владимир Жаринов, — строго пояснила старушка. — Красивый такой и в форме. Я что могла? Я ему твой почтовый ящик дала. Обещал наведаться, если не передвинут куда в согласии с предписанием товарища генерала.
— Бабушка, да откуда же он взялся?! Ты не спутала?..
— Я твоего Володьку на всех южных карточках видела, — с обидой сказала бабушка. — Что еще старухе делать тут? Вязать да карточки разглядывать.
Объявился! Объявился! И сразу пропал. Эх, Володенька..
— Бабушка, а вдруг он снова появится? Я на седьмом пути воинской платформы стою. До ночи. Бабушка, повтори, пожалуйста.
— А чего же повторять. Обыкновенные русские слова. Седьмая, воинская путь. В точности передам.
Бережно положила на полку дневник, оставила бабушке банку сгущенного молока и банку американской тушенки, попрощалась и выбежала. Времени было в обрез, чтобы успеть в госпиталь и на вокзал. Начмед ее обескуражил:
— Сожалею. Сальма Ивановна Каляева только что начала переливание крови. Как назло. Тяжелый случай. Получасом располагаете?
С досадой сказала:
— Мне на поезд… Ну, ничего. Вы скажите маме — я напишу. Как прибуду на место — сразу напишу.
— Будет передано.
Эшелон стоял по-прежнему без паровоза. Сильва разыскала свое место, легла на верхнюю полку, вещмешок — под голову и стала думать. О маме, о Лене, о Володе. Когда она всех увидит? И когда она снова встретится с Ленинградом? Наверно, заснула, потому что вдруг увидела себя у обезьяньего питомника в Сухуми и рядом — Володю, который говорил почему-то голосом дяди Миши: «У разведчика руки на втором месте…»
Ее разбудил яркий солнечный луч, скользнувший по лицу. Кто-то в другом конце вагона сердито басил: «Держат тут, а чего держат?» Ему отвечал высокий смешливый фальцет: «Не торопись, кавалерия! А до смерти, может, четыре шага».
