Кругом темным-темно. Широко раскрываю глаза, но вокруг только темнота. И это отлично. Прижимаю к груди сумку, в которой лежит украденная Библия, а сама изо всех сил прижимаюсь к стенке. На мгновение закрываю глаза, пытаясь опомниться после этой чудовищной оплошности. Как я вообще здесь оказалась?
Нажала нужную кнопку, отвечаю я себе. Когда во время нашего интервью Расмуссен дотронулся до чего-то с нижней стороны столешницы, у него за спиной открылся потайной шкаф, встроенный в стену. Оттуда он взял спортивную куртку, которую надел для съемки. Вот я и решила, что это мой последний шанс спрятаться от тех, кто заходил в кабинет.
Конечно, если Расмуссен вернется и решит повесить пиджак в шкаф, то вряд ли мне удастся вразумительно объяснить свое положение. Борясь со страхом, пытаюсь хотя бы найти точку опоры. Шкаф как будто бы забит кучей колючих пиджаков, а пахнет в нем ботинками для гольфа и лосьоном после бритья. Шикарно. Если меня стошнит, они определенно догадаются о моем присутствии.
Но что хуже всего, в комнате теперь уже по крайней мере три человека. Силюсь расслышать хоть что-нибудь из их разговора и различаю среди голосов два мужских и один женский. Всего их трое. Наверное. Ведь в кабинете могут находиться и еще люди, только они молчат. И сейчас, например, приближаются к столу Расмуссена, чтобы нажать волшебную кнопочку и застукать непрошеную гостью в главном помещении офиса. Гостью, которая в скором времени лет на восемь-десять поселится в женской исправительной колонии.
Но голоса не приближаются, зато время от времени у меня получается различить некоторые слова. Сделав самый тихий в истории человечества вдох, осторожно ставлю на пол сумку благочестивой христианки и прижимаюсь ухом к дверце шкафа.
Что-то там «…нажать „девять“» — слышится мне. Голос женский.
Что-то там «…номер»? Это уже мужской голос, и голос недостаточно властный для Расмуссена. Значит, женщина и неизвестный тип.
Потом до меня доносится голос другого мужчины: что-то там «…да успокойтесь».
Это тоже не Расмуссен. Женщина и два неизвестных типа. В кабинете Расмуссена. Что они тут делают?
Нервно кусая нижнюю губу, пытаюсь подключить все слуховые рецепторы, чтобы разобрать, что они там говорят. Хотя, возможно, это и не важно.
— Это мы. — Снова женщина. Возможно, она повернулась лицом ко мне, потому что теперь я четко различаю ее голос. Похоже, она говорит по телефону. — Мы получили твое сообщение. Что там у тебя случилось?
Несмотря на предобморочное состояние, у меня в голове проскальзывает воспоминание. Я слышала этот голос раньше. Закрываю глаза — хотя в кромешной тьме это не меняет картины, но так я надеюсь сосредоточить слух. Кто же в этой чертовой комнате?
Прикладываю все усилия для того, чтобы расслышать разговор, и даже на минуту забываю, что отсиживаюсь в потайном шкафу директора и прячу в сумке украденную у него книгу. А вспомнив об этом, я вспоминаю кое о чем еще. Усиленно щурюсь и во все стороны вращаю запястьем, но бесполезно. Не могу разглядеть стрелки часов. А значит, понятия не имею о том, сколько времени осталось до окончания конференции и до возвращения Расмуссена в кабинет.
Как только Расмуссен подойдет к столу, он сразу обнаружит пропажу Библии. Задерживаю дыхание — а то вдруг кто-нибудь услышит, как я дышу. Но затем решаю, что все же лучше мне дышать, чтобы не закашляться, но только тихо.
Как вообще крутые парни из кино прячутся в шкафах? Передвигаю ступни подальше от дверцы, вспомнив о том, что герои так обычно и попадаются — сквозь нижнюю щель замечают их обувь. «Чья это была мысль?» — спрашивает мой здравый смысл.
Снова слышу женский голос.
— Послушай, — говорит женщина и, похоже, подходит ближе к шкафу. — Все будет в порядке. Не нервничай. Мы тебе позвоним, когда все закончится. Подожди-ка секунду.
Подождать? Зачем она просит подождать? Может, она заметила мои ноги? Сжимаюсь всем телом, ожидая вспышки люминесцентной лампы, которая ознаменует мое разоблачение.
Но вместо этого женский голос, по-видимому, обращается к тем, кто в комнате.
— Я же сказала, все нормально, — произносит женщина. — Вы оба можете подождать меня у машины.
Молчание, затем что-то невнятное.
— Ладно, идите, — опять говорит женщина. И, очевидно, снова обращается к собеседнику в трубке: — Мартин говорит: «Остынь». Что бы это ни значило. — Женский голос немного смягчается. — Мы скоро увидимся, детка. Обещаю. Ну все, до встречи, целую.
Этот голос так чертовски знаком. Я точно слышала его раньше. И разговаривала с этим человеком. И тогда она тоже показалась мне противной. Таращу глаза в темноте — хотя, конечно, все равно ничего не видно. Зато вспоминаю. Это же Андреа Гримс Браун, злая ведьма из корпорации, которая угрожала мне на похоронах Мэка Бриггса. Готова поспорить, два других типа — ее узколобые приспешники с похорон. И что они забыли в кабинете Уэса Расмуссена?
