Она так и сделала, и он повел ее под деревом, на алых ветках которого висели любопытные чудны́е фрукты опалового цвета, от которых исходил запах тухлого мяса. Ветки деревьев оплели ползучие побеги с огромными, приторно-сладкими цветами, похожими на ипомею.
Прах повел ее вокруг ствола, на лестницу под аркой. Лестница привела их под землю, и они начали спускаться по спирали в темноту – или в то, что было бы темнотой, если бы на втором пролете Прах не засветился мертвенно-бледным сиянием. Свет был серебристый, он концентрировался в ладонях Праха, и благодаря ему Персеваль прекрасно видела, куда ей идти.
Спускались они долго.
– Что это за путь? Куда мы идем? – один раз спросила она, но он лишь улыбнулся ей; необычный свет создавал над его глазами жуткие тени.
– Чуть дальше, – ответил он. – Чуть ниже.
«Может, он собирается меня изнасиловать?» – подумала Персеваль. Возможно, эта мысль должна была прийти ей в голову раньше, но она не привыкла думать о подобных вещах. Она поклялась, что будет сопротивляться изо всех сил, если он поднимет руку.
Но вот вопрос: думает ли машинный разум о сексе?
Персеваль понятия не имела. И поэтому наблюдала за ним.
Судя по эху, она понимала, что впереди открытое пространство, и, когда они дошли до конца лестницы, тусклый свет ее спутника растворился во тьме.
– Я пришел, – объявил Прах.
«Не сказал ли он это ради меня?» – подумала Персеваль. Может, он и машинный разум, но, кроме того, он безумен, словно дядюшка-холостяк, – и даже более безумен по сравнению с таким дядей, как Тристен Конн. Но пока она размышляла, зажглись сплоченные ряды огней – последовательно, начиная с дальней части комнаты.
Комната была какой-то несоразмерной. Возможно, она окружала весь трюм, в центр которого они только что прилетели; она выгибалась, уходя вверх и прочь во всех направлениях.
– Всю эту мощь, – сказала Персеваль и посмотрела на Праха, – всю эту энергию ты потратил на…
– На свою миссию, – ответил он. – На миссию «Лестницы Иакова».
Не глядя, Прах протянул руку и стиснул ее пальцы. На этот раз она его не остановила.
Он повел ее вперед, и она пошла с ним.
Они остановились перед рядом холодильников.
– Открой один, – приказал Прах.
Не отпуская его руку и не совсем понимая, чего ожидать, Персеваль нащупала ручку на белой двери и потянула. Затрещал иней; ей пришлось напрячься. У воздуха, который исходил от двери и холодил ей ноги, был затхлый запах.
Возможно, в прошлый раз дверь открывали несколько десятилетий назад. Или веков.
Внутри находились пробирки. На каждой – этикетка с надписями, сделанными четким шрифтом; у каждой – крышка определенного цвета.
– Образцы генетического материала, – сказал Прах, когда она непонимающе посмотрела на него. – Биологическое разнообразие мира. Или, по крайней мере, все, что строители сумели запихнуть в свой ковчег.
Сокровище. Персеваль сглотнула. Сокровище. Сердце «Лестницы Иакова». Причина, по которой он был создан.
– Зачем ты мне это показал?
– Когда ты станешь моим капитаном, ты должна будешь это знать. Закрой дверь, любимая. Это еще не все.
Она закрыла дверь и позволила вести себя дальше. Дальше находились гробы со стеклянными крышками. «Это всегда плохой знак», – подумала Персеваль.
– Их тоже открыть?
– В этом нет необходимости, – ответил Прах и одним движением руки стер иней с ближайшей крышки.
Персеваль наклонилась над гробом, ожидая увидеть лицо и уставившиеся на нее замороженные глаза. Но Прах снова удивил ее: в гробу на чем-то похожем на белую шкуру ягуара лежал жалкий комок алых перьев.
– Что это?
– Вымершие виды, – сказал Прах. – ДНК. Это – замороженный алый ара и шкура снежного барса. – Он указал вдаль: – Там у меня подставки для зонтиков, сделанные из ног носорога, и шляпы, украшенные перьями странствующих голубей.
Персеваль выдохнула – и от облегчения, и от раздражения, вызванного накопившимся адреналином.
Он улыбнулся.
– Кажется, ты была встревожена.
– Меня преследовали картинки из «Белоснежки», – призналась она.
Его улыбка стала еще ярче, и он широким жестом указал в другую сторону:
– А замороженные люди – вон там.
Персеваль подумала, что он шутит и что в данный момент уже ничто не должно ее шокировать. Но затем она заметила ряды ящиков, что-то вроде огромного аптекарского шкафа, и присела на край гроба, не обращая внимания на холод.
– Что это за люди? Твои враги?
– Добровольцы.
– Ты хочешь сказать, что они… добровольно дали себя заморозить? А разморозить их можно?
– Ну… – Прах пожал плечами. Ей показалось, что он делает это очень артистично, – но она тут же подавила в себе эту мысль. – Мы не создали технологию, которая позволяла бы извлечь их из криогенного стазиса живыми. Но их ДНК по-прежнему свежая, а все остальное неважно.
– То есть это… мертвецы с Земли? Самоубийцы?
Прах покачал головой:
– В полет они отправились добровольно. Но возможно, они не знали,
Персеваль оступилась, вставая, и оперлась о крышку гроба, чтобы не упасть.
– Они не знали?
