– Чак, сэр, – слова почему-то застревали, их приходилось выталкивать.
– Хорошо. А полностью?
Он с усилием поднял на них глаза, руки на крышке стола сами собой сжались в кулаки. Русские смотрели на него спокойно, очень внимательно, без ненависти и страха. Его все боялись. Даже те временные хозяева, которым сдавал его в аренду Старый Хозяин. И ненавидели. Потому что боялись. Он молча смотрел на русских в упор и ждал удара. А его всё не было. Или… или по-другому, током прямо через стол и стул, он видел такое… или… молчание становилось невыносимым. Высокий вдруг встал, пошёл к стене. Он невольно скосил глаза. Пошёл к пульту? Нет, ещё один стол, на нём графин с водой и стаканы. Сразу захотелось пить. Русский с полным стаканом идёт к нему. Сейчас будет, дразня, пить сам или плеснёт в лицо? Лучше бы выплеснул, тогда хоть губы оближешь. Русский стоит перед ним и протягивает ему стакан. Опять ловушка. Он смотрит на руки белого. Золотистый пух на красноватой обветренной коже, белые полоски и пятнышки шрамов, костяшки… От зуботычин следы другие, в перчатках бьёт? Нет, он не поддастся. Русский ставит стакан между его стиснутых кулаков и отходит.
– Пей, – говорит Очкастый.
Он осторожно сдвигает руки, охватывая ими стакан. Как это они не побоялись дать ему стекло? А если там не вода, а рассол или ещё что? Но он уже наклонился и коснулся губами края. Вода? Вода! Он делает ещё глоток, и сдерживаемая дрожь вдруг прорывается, всё тело дрожит, ходит ходуном, даже зубы стучат о стакан, горло сводит судорогой, вода течёт по подбородку, заливается за воротник… последние капли он выпивает, запрокидывая стакан над головой, вытряхивает их в рот.
– Дать ещё? – спрашивает второй.
Он молча мотает головой. Нет, он не даст себя прикормить, как тогда…
– Я мало убил, – говорит он вдруг неожиданно для самого себя. – Мало. Не успел. Всех.
– У тебя был список? – спрашивает Очкастый.
– Я их знал, всех, – выплёвывает он слова. – А не этих, так других. Всех. Под корень.
Очкастый спокойно смотрит на него, а он уже не может остановиться.
– Я их видел. Тогда они… им чужая жизнь ничто… Ликвидировать списком… Главное – массовость… Не распыляться… Ну, так и я их… Списком. Их жизни мне ничто. Все они передо мной ползали, у меня в ногах валялись! Все! – он переводит дыхание. Почему они не ударят его? Чего ждут? Он наговорил уже достаточно даже не для удара, а для пули. Чего им ещё? – Вы убьёте меня, но я убивал вас! Сам! Без приказа!
Он вдруг понял, что кричит, и замолчал.
– А по приказу? – спросил Очкастый. – Многих убил?
– Много. Не считал, – он заставил себя говорить без крика. – И убивал. И бил. И тоже. Молили меня.
– Как звали твоего хозяина?
Он судорожно схватил ртом воздух.
– Которого, сэр?
Он сказал «сэр», он что, ломается? Они быстро переглянулись.
– Их было так много?
– Меня сдавали в аренду, сэр, – тихо сказал он, поняв, что сломался.
– Ну что, – заговорил вдруг второй. – Интересная, конечно, ситуация…
– Не-ет! Нет, сэр, не надо! Я всё скажу, всё сделаю, только не надо, сэр! Не надо! Только не это!
Он захлёбывался в своём крике, не смея встать, бился головой о крышку стола. И вдруг… сильная рука, ухватив его за волосы, подняла голову, а другая, не менее сильная, прижала оба его запястья к столу. Его держали крепко, но без боли. И он узнал эту хватку. Так вот этот его скрутил?!
– Ну, – он сжался, ожидая неизбежного, но прозвучали совсем другие слова: – И чего ты распсиховался?
Хватка постепенно ослабла. Его не держали, а придерживали. Очкастый принёс ему стакан с водой. Тот, пустой, он, видно, сбросил со стола, сам не заметил когда. Он пил маленькими частыми глотками.
– Успокоился? – спросил его Скрутивший.
Он кивнул.
– Тогда давай дальше поговорим.
Они не отошли, остались стоять рядом. И их вопросы падали на него сверху, как удары. Он и вздрагивал от них, как от ударов. И отвечал. Уже плохо сознавая, о чём его спрашивают и что он отвечает. А потом Очкастый сказал:
– Хватит на сегодня.
И его отвели в эту камеру. Маленькую. На полу и десяток вплотную не ляжет. Но он один. И есть намертво приделанная к стене койка, такой же стол напротив и стул. И стена не решёткой, а сплошная, дверь с окошком. Такие камеры он видел. В распределителе в таких, только без мебели, держали лагерников. Никогда не думал, что попадёт в такую. Ему принесли еду. Миску с кашей, кружку с чем-то вроде кофе и два ломтя хлеба. Он всё съел и снова лёг на койку.
Чак осторожно пошевелил плечами, сжал и разжал кулаки. Нет, всё в порядке. Пока. А дальше что… дальше не его воля. Когда дадут сигнал отбоя, ну, простыни, конечно, излишество, но одеяло дадут? Тогда можно будет раздеться и лечь нормально. И закутаться так, чтобы никто не видел лица. Хотя… что он наговорил этим русским? А! Не всё ли равно? Он пришёл к финишу. Этих беляков ему не простят. Да и прошлых тоже.
Они стояли у окна, смотрели на улицу и слушали. Когда внизу хлопнула калитка, миссис Стоун повернулась к Рози.
– Давайте наведём порядок, Рози.
