Шли долго. Непривычно – шаги за спиной, а дубинкой не тычут, только голосом командуют. Переходы, лестницы, повороты… Эркин ничего не запоминал. Незачем. Обратно в камеру ведь тоже надзиратель отведёт, или в другую, или ещё куда… Совсем другой коридор. Двери деревянные с табличками. Как в комендатуре.
– Заходи.
Стол напротив двери. За столом русский, молодой, вряд ли старше него самого, в форме, показывает на столик посередине комнаты.
– Садись сюда.
Эркин осторожно сел. Стол и стул вместе. Сидишь как в клетке. Быстро не вскочишь, не увернёшься, но и из-под тебя не вышибут. Руки за спиной держать неудобно, и он их осторожно положил ладонями вниз на стол. Окрика нет, значит, можно.
– Я лейтенант Орлов. Буду вести твоё дело, – русский улыбается открыто, без затаённой издёвки, и Эркин, на всякий случай осторожно, пробует улыбнуться в ответ. – Сначала мне надо записать полные сведения о тебе. Назови своё полное имя.
Полное – это с отчеством? Наверное, так.
– Эркин Фёдорович Мороз.
Русский, кивая, быстро пишет.
– Год рождения?
– Девяносто шестой, сэр.
Русский поднимает голову.
– Если хочешь, можем говорить по-русски. Ты знаешь русский?
– Да, сэр. Как скажете, сэр.
– Хорошо, – Орлов перешёл на русский. Интересно, насколько велики познания парня? На чужом языке врать сложнее, трудно следить за нюансами. – Место рождения?
– Алабама, – и добавил по-английски: – Я из питомника, сэр.
Так у них и пошло дальше. Сразу на двух языках.
– В Джексонвилле давно?
– С весны.
– А точнее?
– Я не знаю… месяца. Я болел тогда, – про клетку всё же лучше пока не рассказывать. – Было ещё холодно.
– Листвы ещё не было?
– Нет. Я уже на работу ходил, когда листья появились.
– Ясно. И где жил в Джексонвилле?
Эркин замялся. Адрес тогда записала Женя, он даже не спросил.
– Я не знаю, как улица называется.
– В Цветном квартале?
– Нет, сэр, в белом, – как объяснить, чтобы сразу поняли? – Ну, я… – и как в воду прыгнул. Жене он уже не навредит, чего уж тут. – Я у… жены жил. А всем мы говорили, что я койку снимаю. И плачу деньгами, и всю работу по дому делаю.
– Здорово придумали! – искренне восхитился Орлов.
И Эркин невольно улыбнулся в ответ.
– И никто не догадался, не пронюхал?
– Нет, – мотнул головой Эркин. – Её за другое… убили, – он схватил открытым ртом воздух, как от удара, и заставил себя продолжить. – Она… она пыталась вам позвонить. В комендатуру.
Орлов кивал, не отрываясь от письма. Когда Эркин замолчал, поднял голову.
– Здесь есть графа «состав семьи». Давай заполним. У тебя есть кто из родных?
– Жена… была. Убили, – Эркин старался говорить спокойно, вжимая предательски вздрагивающие пальцы в крышку стола. – Брат… был. Убили.
За спиной стукнула дверь. Эркин замолчал, но не обернулся.
– Ну, как дела? – прозвучал весёлый, ненавистно знакомый голос. – Справляешься?
Мимо Эркина к столу прошёл русский в форме. Обернулся. Эркин узнал его и почувствовал, как по спине поползла холодная волна. И увидел, что его тоже узнали.
– Ага, старый знакомый, – Золотарёв улыбнулся и перешёл на английский: – Бегал, бегал и добегался. Вот теперь поговорим. Подробно и обо всём, спешить некуда.
Опустив веки, Эркин рассматривал свои руки. Зашелестела бумага.
– Ты смотри, какой шустрый, – продолжил по-русски Золотарёв. – Со всех сторон задницу прикрыл и всюду поспел. И жена, и брат…
Орлов молча показал на строчку: «Достаточно свободно владеет русским». Золотарёв кивнул и опять по-английски.
– Хорошо устроился, спальник, – у Эркина напряглось лицо, Орлов удивлённо приоткрыл рот, но Золотарёв жестом велел ему молчать, продолжая по-английски. – Что же ты за растеряха такой, всё потерял? А? И этот, лагерник, тебе не помог. Ты за него тогда на пулю, считай, лез, а он тебя подставил и дёру. И Бредли с Трейси не приехали. Что ж твой… лендлорд ни тебя, ни… семьи твоей не откупил? И ковбою старшему ты не нужен стал. Они там виски пьют, других бедолаг мордуют. Ну, чего молчишь? – и вдруг рявкнул: – Отвечай!
Эркин медленно поднял голову. Застывшее лицо. Широко раскрытые глаза смотрели в стену между Орловым и Золотарёвым. Орлов быстро написал на листке: «Глухо», – и два вопросительных знака. Показал Золотарёву. Тот пренебрежительно мотнул головой.
– Хороший ты парень, – сказал он участливым сожалеющим тоном. – А связался с такой уголовной сволочью. Бредли – шулер, барыга. Не знаешь, что это? В карты жульничает, краденым торгует. Трейси – киллер, наёмный убийца. А лагерник… Ты хоть подумай, сколько жизней надо было загубить, чтобы в лагерь попасть. И в лагере выжить. И для каких дел им ты, спальник, был нужен. Об этом тоже подумай. У тебя же не вся сила в член ушла, и в мозгах хоть что-то должно быть.
Эркин продолжал молчать. Золотарёв, насмешливо щурясь, оглядывал его неподвижное лицо, угадывающийся под тёмной рубашкой с открытым воротом мускулистый, налитый силой торс, спокойно распластанные на столе красивые ладони.
– Русскому тебя ведь лагерник учил. Или ещё кто? Ну? Для какого дела тебя готовили? Для этого и в Джексонвилл привезли. К кому?
Молчание Эркина не остановило его.
