Эркин расправил полотенце на спинке кровати, аккуратно, как ему объяснила Женя, убрал кровать и достал из тумбочки чистую рубашку. Красно-зелёную ковбойку, что у Роулинга на перегоне купил. Тогда, на следующее утро после завтрака он с Женей пошёл в камеру хранения, где Женя взяла его мешок и армейский рюкзак из Бифпита. А потом у неё в комнате они разобрали и по-новому переложили вещи. Он хотел взять рубашку поплоше, но Женя запротестовала:
– Не позорься. Что ты, не работал, что ли, что оборванцем ходить будешь? И мне это старьё тяжело стирать.
И он взял обе красно-зелёные ковбойки, а третьей оставил тёмную – Женя зовёт её креповой – в которой тогда ушёл, а нарядные, конечно, здесь ему ни к чему. Двое трусов, портянки и носки под сапоги, а остальное пусть лежит. От шлёпанцев он отказался: ни у кого такого нет, так что нечего выделяться. Выпендрёжников нигде не любят. Кроссовки, джинсовая куртка, старые джинсы, рабские штаны, остальное бельё – пусть лежит. И платки шейные здесь никто не носит, так что тоже ни к чему. И джинсовая куртка тоже. Холодно, дожди, в рабской намного удобнее. Женя настояла, чтобы он мешок со своим расхожим на свой номерок сдал. А то в её ячейке и так битком, а ему вдруг что понадобится, чтоб не бегать и не искать её, по чужому же номерку не дадут.
Эркин, держа в кулаке зеркальце, провёл расчёской по волосам и привычным взмахом головы уложил прядь волос на место. Мог бы без этого и обойтись, но тоже чтоб не выделяться. Ну вот, зеркальце и расчёску в ящик, розовый талон в карман. Куртку на плечи и вперёд.
– К своим или сразу в столовую?
– А что?
– Рыженьким шумни, что я их жду, – ответил Костя.
– А то носки продрались, заштопать надо, – закончил за него Грег.
Заржали все.
– Так и передам, – с трудом сохраняя очень серьёзный тон, сказал Эркин.
– Ладно вам, – буркнул Костя. – Сам скажу.
Снаружи было уже светло, прожекторы вдоль забора выключили, на лужах хрустел ночной ледок, но, похоже, днём развезёт. У столовой толпился десяток самых нетерпеливых. А на крыльце семейного барака зевал и тёр кулаками глаза Терёха, как всегда поутру хмурый и не выспавшийся. Обгоняя Эркина, Костя на бегу бросил:
– Эй, Терёха, никак десятого заделал?! Глаз не продерёшь.
Терёха на такое, как и на многое другое не отвечал. За него это делала его Доня. И сейчас она вывернулась из-за его широкой спины и зачастила… И по Косте, и по евонной родне, и по всем мужикам…
– Терёха, пулемёт заткни! – крикнули от столовой.
Терёха проигнорировал и это, буркнув Доне:
– Готовы? Пошли.
И вперевалку побрёл к столовой, а Доня, не переставая трещать, гнала за ним весь их выводок: девятерых мальчишек и девчонок в заплатанном, заштопанном, подшитом и надставленном. Примерно половина этой разновозрастной компании не походила ни на Доню, ни на Терёху. Но такие мелочи, в чём Эркин уже убедился, здесь никого не волновали. Говоришь, что твоё дитё, ну, так, значит, твоё. И все проблемы тоже твои.
Эркин подошёл к женскому бараку и остановился в шаге от крыльца. По неписаным правилам до завтрака и после ужина мужикам ходу туда нет. Это только в первый вечер ему с Женей поблажку дали. Чтобы не стоять совсем без дела, Эркин вытащил сигареты, и почти сразу открылась дверь, выпуская облако душистого пара и Лариску-Белобрыску. Стрельнуть сигарету она никогда не упустит.
– Привет, дай подымить.
– Привет, – Эркин показал ей, что у него в пачке осталось всего две сигареты и протянул свою.
– Ага, спасибо, – Лариска жадно глубоко затянулась. – Фу, хорошо-то как. Твои выйдут сейчас. Ну, не паскудство, бабам сигаретных талонов не дают, а? А ежели я курю, а денег ни хрена?!
Эркин сочувственно хмыкнул, привычно глядя чуть в сторону от неё: уж больно она белая.
– Хорошо ещё, мужики душевные попадаются, понимают, каково без курева, – Лариска вернула сигарету и пошла к столовой.
На крыльцо вылетела Алиса и сразу ринулась к нему.
– А сколько часиков, Эрик? Покажи.
Эркин опустил левую руку и помог ей оттянуть рукав его куртки, открывая чёрный циферблат. Его часы так потрясли Алиску, что она теперь вместо игры в щелбаны требовала при каждой встрече показать часы. Особенно, когда ещё или уже темно, чтобы насладиться волнующим зрелищем светящихся стрелок и цифр. Жене часы тоже очень понравились…
– Ой, Эркин, откуда?
Они сидели вдвоём. Алиса убежала во двор, девочки тоже ушли куда-то. Женя двумя руками держала его запястье, рассматривая часы.
– Это мне Мартин подарил. На прощание. Он с нами в Цветном от своры отбивался, и в тюрьме потом вместе были, и ночевал я у него.
Он боялся, что Женя начнёт расспрашивать, и у него выскочит о жене Мартина, но обошлось…
…Алиса крутила его руку, рассматривая циферблат.
– Доброе утро, – Женя легко сбежала с крыльца, привычно поправила на Алисе берет.
За Женей вышли Даша и Маша, и все вместе, как каждое утро, пошли к столовой. Алиса, увидев кого-то из своих приятелей, выдернула руки и помчалась вперёд. Женя взяла Эркина за локоть.
– Эркин, завтра девять дней Андрею, – и, видя его недоумение, пояснила: – Когда человек умирает, его поминают.
