Ясно же, что это обычная облава-прочёсывание. Можно и не паниковать. Но мама…
…– Мама, я погуляю?
– Нет.
– Ну, а во двор?
– Нет.
– Ну, я с Анькой.
– Нет.
Мамин голос непривычно жёсткий. И жаркий шёпот Ани.
– Ты совсем глупый! Сейчас нельзя гулять.
– Почему?
– Это же оккупация! Облавы…
…Нет, этого он не хочет. Нет. Стол, покрытый тёмно-зелёной скатертью, белые чашки со смешными рисунками. Да, пусть будет это. И мамин голос. Лампа с оранжевым абажуром, как солнышко.
– Серёжа, не хлюпай. Аня, помоги Миле.
– А папа где?
– У папы учёный совет.
– А, – кивает он. – Опять концепцию ищут.
Мама звонко весело смеётся. Он не понимает почему, ведь на этот раз он не ошибся, сказал такое трудное слово правильно. Но когда мама смеётся, всё так хорошо. Посмейся ещё, мама…
Элли смотрит на его спокойное лицо, на дрогнувшие в улыбке губы и вздыхает. Сегодня ровно неделя, как Джимми привёз его. Бедный парень. Что Джимми с ним сделал? Вчера она сама побрила его, и вот опять отросла мягкая светлая щетина. И волосы надо ему расчесать. Волосы у него… как в сказке. Волос золотой, волос серебряный. Мягкими крупными кольцами. Красивый парень. Как же его мучили. Всё тело в шрамах. И от ножа, и от… нет, плетью его не могли бить, он же белый. Палкой, наверное. За что? И зачем он Джимми? Джимми ничего не делает просто так.
Жизнь в лагере при всей её суете и частой суматохе, в общем, оказалась тихой и ровной. Эркин всегда уживался, принимая любые условия. И здесь он неожиданно легко приспособился. Да и условия были не плохие, а даже хорошие. И еда, и жильё, и душ, тьфу ты, баня, конечно – всё есть. И главное – Женя и Алиса. Они вместе. И можно, никого и ничего не боясь, взять Алису на руки, при всех подойти к Жене и стоять рядом с ней. И никому не надо говорить «сэр» и «мэм», он даже не знает, как это будет по-русски. И глаз опускать не нужно.
Эркин потянулся под одеялом и, подняв из-за головы руку, посмотрел на часы. Ещё час можно спать. Он вздохнул и повернулся набок, натянул на плечи одеяло. Бормочет во сне Костя, храпят наперебой Грег и Анатолий. И не мешает ему это вовсе. Как заснул в первую ночь, так и не замечает. И Фредди всегда храпел. Тоже не мешало. И чего тогда в Паласах они так давили шумевших? Здесь вот… Роману что-то приснилось, закричал, перебудил всех, так Анатолий и Фёдор подошли – он с замершим сердцем смотрел в щель между веками: неужто придушат? – а они даже будить не стали, повернули, по-другому уложили, и всё. И Роман уже тихо спал. А утром ничего не помнил.
Не открывая глаз, Эркин потёрся щекой о подушку. Женя… Женя здесь. В безопасности. Она жива, здорова… будто ничего и не было, будто забыла… это. Он и не говорит ей ничего про Джексонвилл, и письмо поэтому не отдал, чтобы не вспоминала. Пусть всё идёт, как идёт.
Сквозь сон он слышал, как встал Анатолий, зевнул, достал из тумбочки бритвенный прибор и вышел. И сразу заворочался, завздыхал Грег. Сейчас закурит. Да, зашуршал пачкой, щёлкнул зажигалкой. Сейчас проснётся Костя и отпустит замечание насчёт жлобов, что удавятся, а не поделятся, а Грег, нарочито перемешивая русские и английские слова, спросит, что это такое. И начнётся утро.
Эркин потянулся и открыл глаза. Пора. Под одеялом поправил трусы и сел на кровати.
– С добрым утром, – весело сказал Костя. – Сны хорошие видел?
– И тебе с добрым. Лучше всех, – ответил Эркин.
Грег в знак приветствия пыхнул сигаретой, Роман пробурчал что-то невнятное, засовывая голову под подушку, засмеялся над немудрёной шуткой Фёдор. Всё как обычно.
Эркин в трусах босиком прошлёпал к батарее, взял свои портянки и трусы, заложил их в тумбочку и достал чистую смену. Быстро и незаметно переодел трусы, грязные сунул на нижнюю полку в тумбочке, натянул джинсы и стал обуваться.
– Чудной ты, – ухмыльнулся Костя. – Баба есть, а сам стираешь.
– Это я трусы менять в бабский барак бегать буду? – поинтересовался Эркин.
– Утречком да по ледку, – засмеялся Фёдор.
Эркин достал из тумбочки мыльницу, сдёрнул со спинки кровати полотенце и пошёл в уборную.
Народу много, но подолгу никто не задерживается. Все постирушки вечером. Эркин умылся, как всегда обтёрся до пояса и, растираясь полотенцем, отошёл от крана. Если не по имени, то в лицо он здесь почти всех уже знает. Вошёл Флинт, покосился на него, на энергично фыркающего под краном мулата и молча занял соседнюю раковину.
Когда Эркин вернулся в свою комнату, встали уже и остальные. Грег брился, осторожно обводя бритвой шрам на подбородке. Костя сокрушённо рассматривал свои рваные носки. Роман застелил постель и, сидя на ней, читал газету, которую, как обычно, принёс вчера из города Фёдор. Анатолия и Фёдора уже не было.
