– Камерный шёпот за два шага не слышен, – объяснил Крис и повторил: – Он выживет.
– А как он потом будет жить? – задумчиво спросил Жариков.
Крис пожал плечами, переглянулся с Эдом.
– Ну, не знаю. Может, и восстановится у него.
Эд кивнул.
– Да. Мы думали уже. Ведь, – он замялся, подбирая слова, – ну… ну, как сказать, Крис?
– Членом не только трахают, – не очень уверенно сказал Крис и, не увидев протеста Жарикова, продолжил смелее. – Остальное же мы можем. И в душе там, или на массаже трогаем и ничего. Слайдеры вон верхом ездили. Так, может, и у него… у них. Убивать не смогут, а остальное всё… пожалуйста.
– Молодец! – искренне восхитился Жариков. – Какие же вы молодцы оба. Спасибо, парни.
Крис и Эд одновременно расплылись в широчайших обаятельных улыбках. Мир стал окончательным, и об их визите в палату Гэба речи больше не будет. А значит, и самое опасное – их обман – тоже похоронен.
И разговор снова ушёл на всякие мелочи госпитального быта. После Хэллоуина парни избегали выходить в город, предпочитая свободное время проводить в госпитале. В общем, занятия они себе находили. В тренажёрном зале, в библиотеке, на курсах, куда ходило большинство. В закутке между лечебными корпусами они сделали себе что-то вроде маленькой спортивной площадки и там, несмотря на наступившие холода и дожди, всё время кто-то крутился, подтягивался и отжимался. Ещё весной им показали футбол и волейбол, и это тоже дало занятия вплоть до почти настоящих матчей.
О Гэбе и Чаке они больше не говорили. На рассвете все вместе сходили посмотреть на них. На этот раз спал и Гэб. Когда Жариков заходил в палаты, парни оставались в коридоре, но ни в их позах, ни в последующих высказываниях никакой враждебности, как, впрочем, и сочувствия, Жариков не заметил, только спокойная деловитость. Ну, раз парни обещали, то так и будет. Слово они держать умеют, в чём Жариков уже неоднократно убеждался.
…опять туман. Белый плотный. Тёмные полосы стволов. И тихий, как шёпотом, свист.
– Мама, что это?
– Не что, а кто. Это синички, Серёжа.
– А они добрые?
– Пей молоко, а я тебе расскажу про синичек.
– А мне?
– И тебе. Пейте.
Аня утыкается носом в большую фарфоровую чашку, так что её короткие толстые косички торчат кверху. Не отрываясь от своей чашки, он тянется к ним.
– Не приставай к Ане.
– Я не пристаю.
– Пристаёшь, – заявляет Аня, встряхивая косичками. – Мама, он пристаёт.
Он вздыхает. Мама смотрит на них, качает головой и улыбается.
– Не ссорьтесь. А то я не буду рассказывать.
Мама всегда так. Чуть что «не буду рассказывать». И папа. Папа тоже интересно рассказывает…
…– Увидев смерть друга, Ахилл обезумел.
– Гаря, что ты ему рассказываешь?
– Троянскую войну, Римма.
– Тебе мало той войны, что есть?
– Папа, а бывает так, чтобы войны не было?
– Вот, пожалуйста!
– Ну, устами младенца…
– Я не младенец!
– Сергей, цепляться к словам неинтеллигентно…
…Красное круглое личико, круглый рот и противный режущий уши крик.
– Мам, она опять плачет! Ну, мама же!
– Конечно, плачет. Он ей рожи показывает.
– У-у, ябеда…
…– Здравствуйте, дети.
– Здравствуйте, здравствуйте, – кричат они на разные голоса.
Русоволосая женщина в зелёном платье смеётся.
– Ну, не все сразу. Вы же теперь ученики. Меня зовут Валентина Леонидовна. А сейчас каждый из вас чётко скажет, как его зовут. Полным именем.
– Это с отчеством?
– Конечно, – она заговорщицки им улыбается. – Вы же русские, – и уже строго: – Если вы хотите что-то сказать, поднимите руку. Всё понятно?
Они кивают.
– Вот и молодцы. А теперь… Тебя как зовут?
Он встаёт.
– Сергей Игоревич Бурлаков…
…Сергей Игоревич Бурлаков. Это я. Я живу в Грязино, Песчаная улица, дом двадцать шесть. Мою маму зовут Римма Платоновна Бурлакова, а папу Игорь Александрович Бурлаков. У меня две сестры. Аня и Мила. Мила ещё маленькая и в школу не ходит. А Аня учится.
– Мама, проверь. Всё правильно?
– Правильно, но грязно. Перепиши, пожалуйста.
– А Анька не переписывает.
– Она аккуратнее тебя. Перепиши.
– Вот допишу до конца, тогда и буду переписывать. Мам, я напишу, что Милка приставучая?
– Зачем?
– Ну-у…
– Лучше напиши, какая она хорошая и что ты её любишь.
– Надо мной тогда смеяться будут.
– Нет, тебе будут завидовать, что у тебя такая хорошая младшая сестра, а ты хороший брат.
– Хороший брат! – фыркает Аня, кладя перед мамой свою тетрадь. – Разве он хороший?
– Другие ещё хуже, – возражает он, садясь снова за сочинение.
И мама смеётся. А вечером рассказывает об этом папе. И все смеются…
…– Папа, а было, что войны не было?
– Было, Серёжа.
– И будет?
– И будет. Всё имеет начало, расцвет и конец.
– Всё-всё?
– Всё-всё, – смеётся папа и взъерошивает ему волосы, проводя пальцами по его голове от затылка ко лбу.
– Значит, если меня не было, то потом и не будет?
И внимательные, ставшие очень серьёзными папины глаза…
…– Серёжа, скорее.
– Ну, мам, это же далеко.
– Это на Дальней, – кивает Аня. – Вот увидишь, мама, наш квартал не затронет.
– В подвал, – командует мама. – Аня, следи за Милой и Серёжей.
– За собой я сам послежу, – бурчит он, слезая по шаткой лестничке.
