— Управляющего нет. Все покинули этот дом, когда умер сеньорито Пауль-Андре.
Порыв ветра обдал наши лица дождем. Ноги мои насквозь промокли, и, чтобы положить конец бесплодному разговору, я сказал:
— Передайте, пожалуйста, сеньорите, что пришел Хавиер Миранда.
Она секунду колебалась. Затем заперла дверь, и я услышал удалявшиеся шаги, пока они не затерялись совсем в глубине помещения. Я ждал под дождем. Время тянулось бесконечно долго. Затем снова послышались мягкие шаги и дверь отворилась.
— Сеньорита Мария Роса сказала, что вы можете к ней пройти.
Хотя вестибюль был погружен в полумрак, я без труда заметил, что тут повсюду господствовали пыль и беспорядок. Почти на ощупь я добрался до маленького кабинета Леппринсе. Книжные полки зияли пустотой, единственный в комнате стул валялся, а на стене вырисовывался беловатый прямоугольник в том месте, где в прошлом году висела картина Мане, которая так нравилась Леппринсе. Когда я закурил сигарету, то обнаружил, что пепельниц здесь тоже нет. Дверь из кабинета в гостиную открылась, и опять появилась старая служанка.
— Проходите, сеньорито, — произнесла она едва слышным шепотом.
Я вошел в гостиную, где столько вечеров Мария Кораль, Мария Роса, Леппринсе и я проводили за чашкой кофе. Здесь беспорядок был еще больше и производил удручающее впечатление. На столах громоздились кофейные чашки, часть из которых все еще хранила в себе студенистую массу. На полу валялись окурки, спички, пепел. Воздух был спертым. Окна, как я заметил еще снаружи, наглухо закрывали ставни, и только слабая электрическая лампочка едва освещала помещение. На софе лежала Мария Роса, укрытая одеялом, а рядом с ней покачивалась колыбелька, в которой спал родившийся несколько дней назад грудной младенец. Поскольку фигура Марии Росы обрела свои былые девичьи очертания, я сразу догадался, что это ребенок Леппринсе.
— Очень сожалею, что побеспокоил вас, сеньора, — проговорил я, подходя к софе.
— Не извиняйся, Хавиер, — ответила Мария Роса, не глядя на меня. — Садись и прости за беспорядок. На похоронах было много народа, понимаешь?
Из газет я знал, что похороны состоялись еще неделю назад.
— Мне рассказали, что на похороны пришло много народа, — продолжала вдова Леппринсе. — Сама я не присутствовала на них. Я в это время рожала в доме у матери, и мне ничего не сказали, опасаясь, как бы от потрясения я не лишилась ребенка. Я узнала об этом только два дня назад и очень горевала, что не могла быть на похоронах. Говорят, людей было больше, чем на похоронах моего отца. Ты там был, Хавиер?
Она говорила безучастно, словно загипнотизированная.
— Меня не было в городе, и я тоже ничего не знал об этом печальном событии из-за забастовки, — ответил я и тут же без всякого перехода перевел разговор, желая отвлечь ее от этой горестной темы. — Служанка сказала, что служит вам больше тридцати лет.
— Серафина? Да, она служила у моих родителей, когда я родилась. Мама пока отдала ее в мое распоряжение… наши слуги ушли, даже не предупредив меня. И, по-моему, прихватили с собой ценные вещи.
— Почему вы не остались жить у матери?
— Я захотела на время вернуться сюда, не предполагая, что дом в таком запустении. К тому же мы с мамой решили продать дом в Саррии, понимаешь? Уже есть покупатели, но все это очень хлопотно, и мне сейчас не по силам. Бесконечные визиты, торги, можешь себе представить? Теперь, когда мы с мамой нуждаемся, каждый норовит обвести нас вокруг пальца и купить дом за бесценок. А сюда никто не приходит. Этот дом отдан под залог сразу троим, и, пока они между собой не договорятся и не продадут его с аукциона, меня никто не тронет. Кортабаньес говорит, что это может продлиться больше года. А грабить здесь больше нечего, ты сам видишь, как его обчистили.
В голосе ее не слышалось печали! Скорее, она походила на заядлого путешественника, который вспоминает отдельные эпизоды своей биографии и монотонно повествует о них, равнодушный ко всему.
— Они говорят, что приходили на похороны, но это ложь. Я-то хорошо знаю, зачем они приходили: чтобы все унести отсюда. Ах, если бы был жив папа! Он не допустил бы этого. Да они и сами не посмели бы. А что можем сделать мы, две одинокие женщины? Кортабаньес попытался кое-что спасти, по крайней мере он так утверждает, но, вероятно, ему не удалось, судя по тому, что здесь осталось.
Она замолчала, погрузившись в оцепенение, устремив глаза в потолок.
