— С великим удовольствием.
Леппринсе отдал соответствующее распоряжение.
— Я пришел, — начал комиссар, — поскольку считаю своим долгом предупредить вас о том, что имеет непосредственное отношение к вам…
Насколько я понял, он имел в виду Леппринсе и его компаньонов. Со мной комиссар Васкес даже не поздоровался. Он игнорировал меня с первого же дня нашего знакомства, и это задевало мое самолюбие, хотя и было вполне оправдано: его профессия не допускала любезностей, учтивости, и все то, что могло служить ему помехой в деле (друзей, секретарей, помощников, телохранителей), он оставлял вне поля своего зрения.
— Речь идет о покушениях? — спросил Леппринсе. — Есть какие-нибудь новости насчет смерти бедного Савольты?
— Да, именно об этом.
— Так я слушаю вас, дорогой Васкес.
Комиссар помедлил, с любопытством разглядывая этикетку винной бутылки. Мне показалось, что его враждебность распространяется на меня и даже на самого Леппринсе. Наконец он заговорил:
— От… людей, которые сотрудничают с полицией… косвенным образом, неофициально, у меня есть сведения о том, что в Барселоне появился Лукас «Слепой».
— Лукас… какой? — переспросил Леппринсе.
— «Слепой», — повторил комиссар.
— И кто же этот столь колоритный персонаж?
— Валенсийский террорист. Он действовал в Бильбао и в Мадриде, хотя сведения, поступающие о нем, самые разноречивые. Вы же знаете, как относятся к людям подобного рода: бандита превращают в героя, чтят его как бога, превозносят до небес…
Горничная принесла тарелку, столовый прибор и салфетку для комиссара.
— А почему его называют «Слепым?» — поинтересовался Леппринсе.
— Одни утверждают, что он получил это прозвище потому, что всегда щурит глаза, а другие говорят, будто его отец был слепым и пел романсы в деревнях Уэрты. Но, по-моему, все это чепуха.
— Насколько я понимаю, взгляд у него острый.
— Как стальное лезвие.
— Так, значит, Савольту убил Лукас?
Комиссар Васкес положил себе на тарелку пару кусков торта и многозначительно посмотрел на собеседника.
— Кто знает, сеньор Леппринсе, кто знает!
— Рассказывайте, рассказывайте, пожалуйста… и ешьте, это очень вкусно, вы сами убедитесь.
— Не понимаю, отдаете ли вы себе отчет в том, насколько серьезны мои опасения. Этот террорист очень страшный человек и явился сюда по ваши души.
— Вы хотите сказать, комиссар, по мою душу?
— Я говорю «ваши», не уточняя. Если бы я имел в виду конкретно вас, я бы так и сказал. Точно такой же разговор у меня состоялся сегодня утром с сеньором Клаудедеу.
— Как велика опасность? — спросил Леппринсе.
Комиссар достал из кармана несколько листков и протянул их Леппринсе.
— Вот здесь кое-какие сведения. Я сам выписал их из архива. Взгляните, хотя вы, пожалуй, не разберете моего почерка.
— Отчего же, прекрасно разберу. Так его обвиняют в четырех убийствах?
— Два убийства приписывают ему. А двое других полицейских убиты во время перестрелки в Мадриде.
— Оказывается, он сбежал из тюрьмы Куэнки.
— Да, жандармы преследовали его в горах. Но почему-то решили, что он погиб, и вернулись в казарму. А спустя месяц он появился в Бильбао.
— Он действует один? — спросил я.
— Когда как. Судя по сведениям из Мадрида, он руководит бандой, но численность ее не указывается. А исходя из других донесений, он действует в одиночку. На мой взгляд, эти сведения больше соответствуют фанатизму и жестокости человека, подобного Лукасу. Будь у него сообщники, то рано или поздно они обнаружили бы себя.
Комиссар Васкес отломил ложечкой маленький кусочек воздушного торта и не спеша попробовал.
— Божественное лакомство! — воскликнул он.
— Что бы вы посоветовали мне, комиссар? — спросил Леппринсе.
Васкес ответил ему только тогда, когда доел до конца обе порции торта.
— Я бы посоветовал… я бы посоветовал вам ставить нас в известность о каждом своем шаге, чтобы мы могли обеспечить вашу безопасность. Если мы будем знать наперед, куда вы пойдете, мы вынудим Лукаса «Слепого» рано или поздно совершить какой-нибудь необдуманный поступок. Такие люди, как он, часто проявляют нетерпение. Если мы устроим ему западню, он сам в нее попадется.
Горничная доложила, что кофе и ликер поданы в гостиную. Леппринсе встал, подавая нам пример, но комиссар Васкес, воспользовавшись моментом, поторопился откланяться, ссылаясь на свою занятость. Когда комиссар ушел, Леппринсе сказал мне:
— Его раздражает, что у меня свой телохранитель. Он, видите ли, считает его помехой себе.
— И по-своему прав.
— По-своему, возможно, но мне спокойнее под защитой Макса, чем под защитой всей испанской полиции.
— Конечно, против такого аргумента трудно что-нибудь возразить, но, по-моему, не следует отказываться ни от того, ни от другого.
— В таком случае, — заключил Леппринсе, — буду находиться под двойной защитой. Впрочем, спорить в данном случае бессмысленно. На карту поставлена моя жизнь, а я не собираюсь испытывать на своей шкуре, что лучше, а что хуже.
Доктор Флоре поскреб подбородок карандашом.
— Ваша просьба идет вразрез с нашими правилами, комиссар. Больной сейчас относительно спокоен, а ваше посещение может вывести его из равновесия.
— И что тогда?
