«Постарайтесь провернуть дело так, чтобы все было шито-крыто. В крайнем случае, но только в самом крайнем, можете прибегнуть к помощи наших друзей В. Х. и С. Р. Благодарю вас за экземпляр мадридской газеты „Спартак“. Необходимо в корне пресечь слухи. Известно ли что-нибудь о Сеги? Будьте, начеку, обстановка очень накалилась».
Барселона, 2–4-1918.
Похоже, что члены группы «Аксион» восприняли как личное оскорбление убийство Гласка. Боюсь, что они замышляют возмездие, хотя и сомневаюсь, что они посмеют обратить его против вас. Завтра утром непременно выеду в Мадрид, где надеюсь повидаться с А. Ф. Вам хорошо известно, сколь мало чтит этот сеньор нас, особенно в связи с делом Ховера. Во время последней нашей встречи он сказал, что поездки Пестаньи и Сеги в Мадрид связаны со всеобщей забастовкой и что наши действия, как и других членов Объединения Предпринимателей, могут ускорить события и помешать принять своевременные меры. Не хочу и думать, хватит ли решимости у кабинета министров.
Доктор Флоре открыл дверь и пригласил своего спутника войти. Очутившись за порогом, комиссар Васкес содрогнулся. Квадратная камера с высоченным потолком напоминала коробку из-под галет. Стены и пол были покрыты проволочной соткой. Здесь не было ни окон, ни каких-либо других проемов, кроме маленькой щелки наверху, сквозь которую робко сочился свет. Мебели тоже не было. Больной сидел на корточках, прислонившись спиной к стене. Одежда его превратилась в лохмотья и едва прикрывала нагое тело, придавая ему еще более дикий вид. Небритый в течение многих недель, он оброс волосами, которые свисали прямыми космами, оставляя кое-где белые прогалины кожи. Спертый воздух камеры затруднял дыхание. Едва комиссар вошел, как доктор запер за ним снаружи дверь на ключ, оставив полицейского наедине с больным. Комиссар Васкес пожалел, что не прихватил с собой оружия. Он невольно попятился к двери, и в ту же секунду приоткрылся глазок и в нем показалось лицо врача.
— Как мне вести себя с ним, доктор? — спросил комиссар.
— Говорите медленно, не повышая голоса.
— Я боюсь, доктор.
— Не бойтесь, я здесь рядом, на всякий случай. Больной выглядит спокойным. Постарайтесь его не волновать.
— Он пялит на меня глаза.
— Естественно, он ведь сумасшедший, не забывайте этого. И не спорьте с ним.
Комиссар Васкес подошел к больному.
— Немесио, Немесио, ты меня узнаешь?
Но Немесио Кабра Гомес никак не реагировал на слова комиссара Васкеса, хотя по-прежнему пристально смотрел на него.
— Немесио, ты меня помнишь? Ты приходил ко мне несколько раз в полицейское управление. Мы угощали тебя кофе с молоком и свежей булкой.
Рот больного медленно задвигался и наполнился густой пеной, но голоса различить было невозможно.
— Я не слышу, что он говорит, — сказал комиссар доктору Флорсу.
— Подойдите к нему поближе, — посоветовал врач.
— Не имею ни малейшего желания.
— Тогда выходите.
— Хорошо, доктор, я подойду, но не теряйте меня из виду, хорошо?
— Не беспокойтесь.
— Имейте в виду, доктор, — предупредил его комиссар, — на улице меня дожидаются два человека. Если я через некоторое время не выйду отсюда живым и невредимым, вам придется отвечать за то, что случится. Надеюсь, вы поняли меня.
— Вы сами хотели повидаться с моим пациентом. Я вас отговаривал, но вы настояли на своем. Не хватает еще, чтобы вы впутали меня в эту историю.
Комиссар приблизился к Немесио Кабре Гомесу.
— Немесио, это я, Васкес, помнишь меня?
До него донеслось бормотание, похожее на детский лепет. Комиссар напряг слух и едва уловил:
— Сеньор комиссар… сеньор комиссар…
Сержант Тоторно вошел в ложу, деликатно кашлянул, но поскольку на него никто не обратил внимания, коснулся плеча Леппринсе.
— Прошу прощения, сеньор Леппринсе.
— Что случилось?
— Пойду поднимусь на галерку, взгляну, все ли там в порядке.
— Ну что ж, иди.
— Слегка разомнусь, ладно? Уж этот мне театр…
— Иди, иди, сержант.
