«И сладкие нежные звуки всю ночь раздавались там…»).
Сергей Леонидович держался молодцом: в стенку не стучал и установления тишины не требовал. Однако и отдохнуть по человечески не смог.
Встав утром рано, вызвал к себе шифровальщика, продиктовал шифровку в Москву и, не попрощавшись с Дрюковым, без завтрака уехал на аэродром – и улетел в Кабул.
Вечером того же дня в адрес командира 201-й мотострелковой дивизии пришла кодограмма из Москвы от министра обороны СССР, в которой ясно говорилось: «Полковник Дрюков от должности командира 201-й мотострелковой дивизии освобожден». Конечно, без объяснения причин снятия. Но это было позднее, летом…
А сейчас шла третья неделя января.
Итак, в середине дня мы собрали командиров полков и батальонов, и я открыл совещание. Надо было послушать офицеров. Все говорили в один голос, что власть держится только на советских войсках. Где наши рота или батальон – там власть держится. Подразделения 20-й пехотной дивизии ДРА – а ее штаб в Баглане – заняты обороной маршрута. Но вся эта оборона бывает устойчивой лишь когда в афганской роте есть взвод советских войск…
Температура в это время в горах доходила до минус 20-30 градусов. На перевалах, на высоте 3-4 тысяч метров кислорода явно не хватало.
Что я мог сказать своим воинам? «Интернациональная задача»… «Крепите боеспособность… Все, что от меня зависит, делаю и буду делать».
Да будет светла память о погибших… И благодарность тем, кто остался жив. Трудно, очень трудно им там приходилось. Спрашивали: будет ли замена. Я прямо отвечал, что замена возможна только в пределах дивизии. Все дивизии 40-й армии заняты своими задачами, войск не хватает. Не просить же еще войск?
– Нет, не просить. Справимся! – был ответ.
Я пожелал нашим офицерам и солдатам и дальше справляться с выполнением поставленных задач, и тремя вертолетами мы вылетели в Бадахшан. Там дислоцировался 860-й отдельный мотострелковый полк, непосредственно подчиненный командарму-40. Полк воевал на отшибе. Был предоставлен сам себе в решении боевых задач – в горах, в ущельях… А моджахеды и там развернулись в полную силу. И вот этот отдельный мотострелковый полк делал все, что мог для стабилизации народно-демократической власти в самом северо-восточном углу Афганистана, в Гиндукуше.
И тут тоже спрашивали про замену. И тут я отвечал, что ее не будет. Боеприпасов хватало, оружия хватало, питания – тоже. Говорили мне также наши офицеры, что плохо воюет афганская армия. Подтверждали мне неоднократно и здесь: пока стоит наш взвод или рота в гарнизоне – власть есть. Как только наши уходят – власть рассыпается.
Эти встречи в дивизии и полку подтвердили, что у нашего личного состава моральное состояние хорошее, что люди с пониманием выполняют эту труднейшую, – а в целом-то, на хрена им нужную? – задачу. Задача эта была нужна Москве, Кабулу, ну, мне, как Главному военному советнику, как проводнику этой политики Москвы – и военной, и государственной. А им-то?!.. Командиру батальона, роты, в отрыве от семьи, черт знает где, черт знает зачем!.. Вероятно, только те, кто побывал в той среде могут вполне оценить чувства наших людей, служивших там. Те, кто видел глаза солдат, слышал их слова – только тот, наверное, что-то сможет понять.
Армия была на высоте. И не зря награждали орденами и медалями. Не зря и сейчас помнят об «афганцах». Да и та дивизия и тот полк сейчас тоже находятся в таком же трудном положении, но уже в Таджикистане. Теперь эти молодые ребята, солдаты, сержанты и офицеры помогают укрепиться новой политической власти, власти рожденной в протуберанцах горбаческой суматохи…
Вернулся я на ночлег в Кундуз. Проанализировали увиденное, наметили план действий на завтра. Предстояло обязательно слетать в Баглан, на север саманганского маршрута. Там размещалась 20-я пехотная дивизия. Мне нужно было встретиться с ее руководством, с командирами полков. И может быть, проехать на танке или бронетранспортере по маршруту, чтобы лично проверить как он охраняется. Это могло потребовать выделения, по моим прикидкам примерно до двух дивизий – возможно, основных сил 201-й дивизии и полностью 20-й пехотной дивизии. Со мной должны были полететь Степанский, Аракелян, Коломийцев, Бруниниекс, Сафронов, Карпов и, естественно, охрана. Обменялся информацией с Черемных, который доложил, что по-прежнему, примерно 90 актов террора и диверсий совершено по стране. Но план боевых действий по его докладу выполняется, мероприятия на учебном центре готовятся, по-прежнему тихо в Кандагаре и в Герате.
