Ночью я продумывал дальнейшие ходы. Увиденное в те дни, подталкивало к новым попыткам отрегулировать в конце концов взаимоотношения с послом и его окружением. Нужно было единство – взглядов, понятий, оценок обстановки. И, конечно, что особенно важно, нужна была объективность в донесениях, которые шли в Москву – МИД, ЦК КПСС, КГБ и МО. Тогда, возможно, что-то и обозначится новое в нашей политике и стратегии в Афганистане. Ну и просто по-человечески, мне во всяком случае, не хотелось расширять и углублять распри между послом, его окружением и аппаратом ГВС. Мы, военные, всегда первыми с левой ноги идем на урегулирование отношений. Еще раз надо попытаться уладить, скорректировать, сгладить существующие разногласия. Но опять-таки, не уступая в главном. Ведь посол и его окружение безвыездно сидят в Кабуле и обстановку в стране оценивают лишь из докладов и рассказов, то есть смотрят на положение дел глазами других людей и мыслят тоже мыслями других. Я-то со своим аппаратом постоянно в полетах, поездках по стране. Вижу, слежу, что там делается и думаю, предугадываю во многом чего можно ожидать. Как не поймет этого посол? А, может, не хочет понять? Амбиция? Гордость? Надо искать путь к единению… Ну а завтра – в Баглан.
Баглан так Баглан. Пора спать…
Ранним утром примерно часов около шести заскрипел зуммер полевого телефона, установленного у меня в спальне. Я еще, конечно, не был готов к работе. Взял трубку. И услышал непривычно официальный голос Черемных:
– Товарищ генерал армии. Герат, кажется…
– Владимир Петрович, когда кажется, – крестятся.
– Я перекрестился. Но аэродром наш. Губернатор пока на месте. Радиостанция тоже удерживается. Вам надо лететь туда.
– Подожди! Дай несколько минут подумать.
Вот оно что… Диверсии диверсиями, террор террором, но за всем этим готовилось нечто большее. Умны пешаварские вожди! Неужели на очереди Кандагар? Там ведь тоже пока тихо, вероятно, чтобы притупить бдительность и губернатора, и уполномоченного зоны, и командира второго армейского корпуса Мир Тохмаса. Ну да ладно… Сейчас речь о Герате. Со слов Черемных я понял, что Герат или сдан, или почти сдан. А ведь там, рядом с Гератом 5-я мотострелковая дивизия под командованием полковника Громова и 17-я пехотная дивизия ДРА, полки которой ведут бои в предгорьях северо-восточнее и северо-западнее Герата. Все это молниеносно проносилось в моей голове. Я пытался нащупать суть события.
Что делать? Я приказал Владимиру Петровичу срочно вместе с министром Рафи, Нуром, Зераем, Наджибом с разрешения Бабрака Кармаля немедленно вылететь в Герат. Взять с собой начальника штаба 40-й армии генерала Панкратова. Я сам через минут 20-30 тоже вылетаю в Герат.
– Подтвердите – аэродром наш?
– Так точно – наш!
Я вызвал к себе своих товарищей, коротко сообщил им о резком изменении обстановки и просил Степанского, Коломийцева, Аракеляна с небольшой группой охраны вылететь в Баглан и изучить обстановку, чтобы потом доложить мне.
Я с Сафроновым, Шкидченко, Петрохалко, Бруниниексом, Карповым и охраной немедленно вылетаю в Герат.
Умны же пешаварские вожди! – еще раз пронеслось в моей голове. В течение почти двух недель они держали нас в напряжении по всей стране, проведя жесточайшую операцию террора и диверсий. Так искусно подсиропили нам в самый канун XXVI съезда, когда предстояло держать отчет за дела в Афганистане. (Для молодых читателей напомню, что в то время очередной съезд КПСС являлся событием огромной значимости, к которому готовились и отчеты, и рапорты, и перед которым все стремились выглядеть самым лучшим образом. Вот почему мы придавали такое значение съезду.)
Нелегкие думы одолевали меня в то утро, пока я летел на Ан-24 в Герат.
Падение Герата означало бы образование оппозиционного генерал-губернаторства или Гератской республики (в древности Герат был столицей Афганистана). За этим могло последовать создание правительства, обращение к ООН. Стране в таком случае будет навязана тяжелая гражданская война в условиях советской оккупации.
Я размышлял о докладе Черемных. Он основывался на докладах тех, кто проморгал возникновение и развитие ситуации. Да и сам Черемных, конечно, смягчал факты, о которых докладывал мне.
Предстояло, прилетев в Герат, во всем самому лично разобраться. Я чувствовал, как бремя ответственности начинает наваливаться на меня всей своей тяжестью – и не было никого, кто мог бы разделить со мной это бремя. Предстояло принять решение, отдать приказ на его выполнение и – ждать и требовать результата. И от этого результата могла зависеть обстановка во всей стране, да, скажу, и моя судьба.
