Тем временем в Москве вовсю шла борьба по религиозным вопросам. Еще в 1654 г. иерархи, несогласные с огульным реформаторством Никона, но не смеющие выступать против него открыто, обратились за арбитражем к Константинопольскому патриарху Паисию. Изложили суть конфликта и сформулировали 28 вопросов, вызывающих разногласия — с просьбой дать на них не только свой личный, а соборный ответ греческой церкви. Паисий оказался в трудном положении. С одной стороны, нововведения Никона соответствовали греческим канонам. А с другой, патриарха встревожили методы московского коллеги. Он хорошо понимал, что в деликатной духовной сфере поднятая Никоном буря может довести до беды. И попробовал смягчить ее. Собравшись в Константинополе, патриарх и 24 греческих митрополита, дали ответ не по сути конкретных вопросов, а по сути реформ в целом. Дескать, да, церковь требует единообразия, но только в главном, а в мелочах разночтения и расхождения вполне допустимы и терпимы.
Этот ответ пришел в Москву в 1655 г. и Никона совершенно не устроил. И он нашел себе другого арбитра. Наша страна в данный период оказывала значительную помощь восточным церквям. И в Россию приехал за «милостыней» Антиохийский патриарх Макарий с племянником Павлом, епископом Алеппским. По национальности Макарий был арабом, а по складу — человеком хитрым и не очень разборчивым в средствах. Записки Павла Алеппского характеризуют его и дядю скорее вельможами от церкви, чем ее служителями. Страницы дневника наполнены сплошным нытьем из-за того, что в русских храмах не сидят, а стоят, что приходится бывать на долгих службах, что хозяева таскают их по святым местам, монастырям и богадельням. «Если кто-то желает укоротить свою жизнь лет на 5 или 10, пусть отправится в Москву в качестве религиозного деятеля».
В противостоянии Никона и других иерархов Макарий быстро сориентировался. Понял, что, подмазавшись к Московскому патриарху, можно урвать очень щедрые выгоды. И стал его безоговорочно поддерживать своим авторитетом. С его помощью Никон разыграл пышную церемонию. Он ведь был поставлен освященным собором, то есть должен был зависеть от мнений собора. Но организовал как бы вторичное свое поставление — митру на него возложил Макарий. Уже от лица Вселенской Церкви, а не только русской.
А относительно старых обрядов Макарий подсказал Никону удобный ход — мол, двумя перстами крестятся армяне. И был придуман ярлык «арменоподражательная ересь». А раз «ересь», о чем тут разговаривать? По этому поводу был созван еще один собор, где патриарх Московский, опираясь на патриарха Антиохийского, сломил оппонентов и добился решения об искоренении «ереси».
И, в общем-то, рассуждать о «прогрессивности» Никона по сравнению, скажем, с фанатичными «ревнителями древлего благочестия», бессмысленно. Во многом они друг друга стоили. Никон с присущим ему размахом обрушился на все, что сам считал неправильным и неканоническим. Осудил, например, иконы «фряжского письма», изготовлявшиеся псковскими и новгородскими мастерами. Их велено было собирать, и происходили безобразные сцены — стоя над кучей икон, Макарий читал осуждение, а Никон собственноручно разбивал, проклиная при этом их создателей и владельцев. Было запрещено строительство храмов древнего шатрового стиля — мол, не соответствуют греческим образцам. Из-за такого же «несоответствия» было велено сломать все деревянные церкви в Москве и вместо них строить каменные. И хотя это нововведение можно было считать полезным с точки зрения долговечности и пожарной безопасности, оно было явно несвоевременным. Ведь шла война, недавно страна перенесла «моровую язву». Но на такие «мелочи» Никон внимания не обращал.
Он единолично решал государственные дела, бесконтрольно распоряжался казной — и увлекся грандиозным строительством. В столице были возведены великолепные Патриаршие палаты, не уступавшие царским. Особенно выделялись размерами и красотой Крестовая палата и входивший в комплекс храм Двенадцати Апостолов. В этих палатах Никон завел обычай обедать сидя на возвышении, в окружении бояр и церковных иерархов — так же, как на парадных обедах царя. Развернулось строительство нескольких патриарших монастырей на севере, а в Подмосковье — Нового Иерусалима. Часть р. Истры переименовали в Иордан, один из холмов — в Голгофу, главный собор монастыря воспроизводил храм Воскресения в Иерусалиме. Все это выражало глобальный политический замысел Никона: «Новому Иерусалиму быть в Москве!» Новому Иерусалиму — то есть мировому центру православия. Военные победы присоединили к
России Украину и Белоруссию. Русские выходили к границам Османской империи, и должно было возрасти влияние Москвы на Балканах, Ближнем Востоке. И так же, как Кромвель возносился до роли протестантского «папы», так и Никон — православного. А Новому Иерусалиму, по его проектам, предстояло стать православным «Ватиканом». Гордыня Никона дошла уже до того, что он и власть царя стал считать вторичной по отношению к патриаршей, утверждая: «Священство выше царства».
