Но он решений собора не признал. Указал, что его посвятил в сан Антиохийский патриарх, и вообще, мол, судить его имеет право лишь собор вселенских патриархов. Этот довод поддержало греческое и украинское духовенство, обретавшееся в Москве, обласканное в свое время Никоном и опасавшееся, что с его низложением победят старообрядцы. А сами проводники церковных реформ окажутся при этом «еретиками». Царь не желал нарушать церковные законы, понимал возможные политические последствия скороспелых решений и постановление освященного собора не утвердил. Поручил специалистам досконально разобраться как в канонических вопросах, так и в нарушениях, допущенных патриархом.
А он со своим самомнением и склочным характером будто нарочно добавлял новые проступки. Просто чтобы потрепать властям нервы и напомнить о себе. То вдруг пытался бежать не пойми куда — прекрасно зная, что его сразу же перехватят. То жаловался, что его хотели отравить, и приходилось начинать следствие. Еще будучи у власти, Никон приписал к Новому Иерусалиму вотчины Рязанской епархии и другие владения. А из-за их возвращения прежним хозяевам перессорился со всеми вокруг. Приказал якобы за нарушение его «границ» избить соседских крестьян, те пожаловались в Москву, возникло еще одно дело. Боярина Боборыкина, сумевшего получить назад отобранную Никоном вотчину, он, недолго думая, предал «анафеме». И опять началось следствие — только ли Боборыкина он проклял, или еще и царя, решившего спор в пользу боярина?
«Анафемы» патриарх вообще рассыпал направо и налево. Проклял Стрешнева, задержавшего его при побеге. Местоблюстителя престола Питирима величал «вором» и «собакой», огласил на него отлучение от церкви. С той и другой стороны усердствовали «доброжелатели», усугубляя в доносах царю действия Никона, а в доносах Никону — действия его противников… И после долгих раздумий Алексей Михайлович все же решил пригласить в Москву вселенских патриархов для низложения бывшего «собинного друга». Но сделать это было непросто. Все патриархи, Константинопольский, Антиохийский, Александрийский и Иерусалимский, жили под властью Порты. Судьбу казненного Паисия помнили, и ехать в Россию не спешили — прикидывали, как отнесутся к визиту турецкие власти. Да и чисто технически собрать всех четверых было проблематично. Пошла долгая переписка.
Царь и без Никона не упускал церковных дел, относился к ним внимательно и заботливо. В Москве в данный период открылась чудотворная икона Пресвятой Богородицы Утоли моя печали, а в Тобольске — чудотворная Казанская-Тобольская икона, в ее честь была построена церковь. Основывались новые монастыри — Белобережская пустынь под Карачевом, Исакова пустынь в Пошехонье. Но строить их приходилось теперь не за государственный счет, а собирая с разрешения Алексея Михайловича частные пожертвования по России.
Из-за военных расходов страна испытывала колоссальные финансовые трудности, нарастали перегрузки. Казна все шире вынуждена была чеканить медные деньги. Это вело к инфляции, медные рубли быстро обесценивались, а цены, соответственно, росли, вызывая недовольство в народе. Пробовали ограничивать максимальные цены правительственными распоряжениями — не помогало. Продавцы соглашались уступать товар цо твердым ценам — но серебром. А медью — плати дороже. Возник нелегальный обмен — за 1 серебряный рубль давали 4, а потом уже и 15 медных. Серебро стало исчезать из оборота, его скупали и припрятывали. А это, в свою очередь, заставляло правительство выпускать новые партии медных денег. Жалованье войскам тоже платили медью — а на Украине и в Белоруссии ее принимать отказывались.
Недовольство усугубилось тем, что в некоторых местах власти додумались выкачивать припрятанное и налоги собирать только серебром. Что укрепляло в народе мысль — медные деньги «ненастоящие». А вдобавок страну наводнили фальшивые монеты. За их изготовление ловили, били кнутом, ссылали. Результата это не давало. Постановили усугубить кару и рубить руки. Но… медь стоила в 20 раз дешевле серебра, выгоды получались слишком значительными, и фальшивомонетчики все равно рисковали. Зачастую подобным промыслом занимались сами же монетные мастера. Попробуй, проследи, из какой меди он чеканит деньги, из «государевой» или из частной? И монеты не отличишь…
В общем-то, справедливости ради, надо отметить: несмотря ни на что, положение русских крестьян и горожан оставалось не в пример лучше, чем во Франции, Голландии или Англии. Ни голода, ни нищеты, ни разорения не наблюдалось. Мобилизационные повинности оставались очень умеренными, разве это много — 1 лошадь с 60 дворов (с 600–700 человек)? А рекрутские наборы охватили всего 8 тыс. человек, остальное добирали добровольцами. Но русские даже и от таких тягот давно отвыкли. Они традиционно жили в благоденствии и изобилии, особенно «избаловались» в данном плане москвичи. Война шла далеко, их собственной безопасности вроде не угрожала. А необходимость подтягивать пояса раздражала и озлобляла.
