Что же касается искусств и науки, то создание и финансирование академий стало частью единого плана по установлении «патронажа» короля над интеллектуальной жизнью Франции. Литераторы, художники, мыслители, дорвавшиеся до этих кормушек, должны были обслуживать тот же самый культ роскоши и идеологические установки монарха, получали пенсии, премии, подачки. За них шла жесточайшая борьба — так, королевскую монополию на создание опер сперва получил аббат Перрэн, потом ее сумел урвать композитор Люлли. Как правило, произведения были заказными. Например, Мольер создавал «Мещанина во дворянстве» под упомянутую кампании «раздворянивания», а «Тартюфа» — под кампанию борьбы с «благочестивыми» из Общества Святых Даров. А Ларошфуко в угоду Людовику обосновывал порочность человека и доказывал, что только принуждение удерживает подданных от анархии. Но, конечно, шедевры при такой системе рождались редко. Живопись и скульптура тиражировали парадные портреты короля и вельмож. Драматурги придумывали напыщенные «аллегории» или балеты, куда преднамеренно вставлялись всякие «пикантности». Актрисы оперы и «Комеди Франсез» считались почти штатными проститутками, да еще и невысокого разряда (в отличие от титулованных). А главным заработком поэтов и литераторов была лесть. И от своего лица, и по заказам вельмож — чтобы они смогли блеснуть «свежим» восхвалением Людовика и его фавориток.
Искусства и науки имели еще одну важную функцию — утвердить на внешней арене приоритет Франции. И это удавалось вполне. Скажем, в Англии после реставрации самобытное дореволюционное искусство и шекспировский театр так и не возродились — начали копировать французов. И в Голландии, Австрии, Германии, Дании, Швеции… В Европе пошла мода на французское искусство, французские жизненные стандарты, французский блеск. Хотя в действительности позолота «золотого века» была очень тонкой. Допустим, король, как и его отец, почти не мылся. Соответственно и вся французская знать чистоплотностью не страдала, и вши, ползающие под пышными нарядами кавалеров и дам, считались вполне нормальным явлением. «Сборник правил общежития», изданный при Людовике XIV, учил «причесываться раньше, чем идти в гости, и, будучи там, не чесать головы пятерней, чтобы не наградить соседей известными насекомыми». Тот же сборник рекомендовал «мыть руки, не забывая сполоснуть и лицо».
Да и манеры выглядели далеко не такими изысканными, как в романах Дюма и супругов де Голон. Изъяснялись при дворе очень грубо. Королеву-мать было принято называть «старухой», другие дамы значились под кличками «торговка требухой», «толстуха», «кривая Като», «потаскуха» и т. п. Собственных сыновей и дочерей Людовик звал «какашками», «козюльками», «вонючками» — это ласково, в рамках тогдашнего юмора. Подобным образом обращались и к любовникам. Правилам хорошего тона отнюдь не противоречило высморкаться в рукав, а остроумной шуткой при дворе считалось, к примеру, плюнуть в рот спящему. Ну а пиры напоминали вульгарную обжираловку. Поесть Людовик очень любил, и принцесса Пфальцская вспоминала: «Я часто видела, как король съедал по тарелке четырех разных супов, целого фазана, куропатку, большое блюдо салата, пару толстых ломтей ветчины, миску баранины в чесночном соусе, тарелку пирожных. А потом принимался за фрукты и сваренные вкрутую яйца». Причем он «всю жизнь ел исключительно с помощью ножа и собственных пальцев». В отличие, кстати, от России, где в боярских домах давно пользовались двузубыми вилками (во Франции они внедрились лишь в XVIII в., при Людовике XV).
За столом король забавлялся, швыряясь в присутствующих, в том числе и в дам, хлебными шариками, яблоками, апельсинами, приготовленным салатом. Между прочим, специальных столовых вообще еще не было. Ели абы где — где стол накроют. И туалетов не было, пользовались горшками. Горожане опорожняли их, выплескивая из окон прямо на улицу. А сам Людовик по утрам принимал посетителей, сидя на горшке. Из-за обжорства он мучился запорами, и эта процедура занимала длительное время. Он и завтракал на стульчаке в процессе оправки. В присутствии кавалеров и дам. Стоять рядом, когда его величество гадит, было высочайшим почетом. А для нужд придворных по дворцу ходили особые лакеи с горшками. Но их не хватало, и современники отмечали, что вельможи «орошают занавески, мочатся в камины, за дверьми, на стены, с балконов». А дамы для своих надобностей присаживались под лестницами. Принцесса Пфальцская писала: «Пале-Рояль весь пропах мочой». Из-за этого двор периодически переезжал — из Пале-Рояля в Лувр, потом в Фонтенбло… А оставленную резиденцию мыли и чистили.
